— Ты сдал меня в утиль! — выкрикивает он мне в лицо. — Сдал родной бабке, чтобы не путался под ногами со своими соплями! Вы оба меня предали! Сначала ты сбагрил на восемь месяцев в ад, потом она свалила за океан, теперь ты хочешь подсунуть мне Веру!

— Никита, стой…

— Ненавижу вас всех! Сдохните в этой квартире!

Парень срывается с места, летит в прихожую. Сдергивает с крючка куртку, наступает на пятки кроссовок.

— Никита, вернись! — кидаюсь за ним, но он с силой толкает меня в грудь, выбивая воздух.

Хлопает замок. Входная дверь распахивается настежь. Он вылетает на темную лестничную клетку. Топот подошв по бетонным ступеням уносится вниз, заглушая гул лифтовых тросов.

— Пусть бежит, — холодно роняет мать из холла. — Померзнет часок на ветру, сам приползет жрать просить.

Медленно разворачиваюсь к ней. Кулаки сжимаются с такой силой, в суставах что-то хрустит. Перед глазами стоит красный туман.

— Забирай свой чемодан, мама.

— Ты мать родную выгоняешь на ночь глядя?

— Пошла вон из моего дома, — говорю тихо, раздельно, чеканя каждый слог. — Прямо сейчас. Пока я не спустил тебя с лестницы вслед за твоим саквояжем.

В моих глазах она видит то, заставляет ее заткнуться. Выцветшие зрачки старухи расширяются от животного страха. Она молча подбирает платок, хватает дерматиновую ручку сумки, боком, прижимаясь к стене, выскальзывает за порог.

Дверь закрывается с сухим железным стуком.

Остаюсь один в гулкой, мертвой пустоте прихожей.

Падаю спиной на стену, сползая вниз прямо на холодный паркет. Дышу тяжело, рвано, уперев локти в колени. Восемь месяцев. Я отдал собственного сына зверю. Спрятался за стройками, за больницами Ольги, за миллионными сметами, оставив одиннадцатилетнего пацана в темном погребе под замком. Дно. Абсолютное, черное, выжженное дно. Я сам сломал его хребет своими руками.

Хватаю из кармана куртки телефон. Пальцы дрожат так, не попадаю по сенсору.

Листаю контакты.

Один номер. Единственный человек, умеющий говорить с этим волчонком на языке правды.

Жму вызов.

Длинные гудки режут виски. Раз. Два. Четыре.

— Алло, — прохладный, ровный голос Веры в динамике звучит как спасение.

— Вера… — хриплю в трубку, задыхаясь. — Никита сбежал. Он знает про погреб. Помоги мне.

В трубке повисает колючая пауза. Слышен шелест книжных страниц.

— Илья Владимирович, мы расторгли договор. Моя работа окончена.

В этот момент за входной дверью квартиры раздается протяжный звук бьющегося автомобильного стекла и визг сработавшей сигнализации во дворе.

— Бросай трубку, Илья, беги во двор, твою тачку раскурочили!

Звук бьющегося триплекса в динамике глушит мои барабанные перепонки. Сигнализация орет благим матом, визжит на весь квартал.

— Вера, постой… — хрипит Грачёв сквозь гудки.

— Вырубай панику, мужик! Я стою на перекрестке возле твоего дома. Вижу твой черный внедорожник. Никита разбил монтировкой фару, швырнул железяку в лобовуху, побежал в сторону набережной!

— Вера, держи его! Умоляю тебя, перехвати мальчишку!

— Я тебе сторожевой пес? Иди лови сам!

Сбрасываю вызов. Сую мобильник в карман пальто. Матерюсь сквозь сжатые челюсти. Нога в растянутой щиколотке ноет, но адреналин глушит боль. Срываюсь с тротуара, хромаю через мокрый сквер.

Сырой ноябрьский туман жрет фонари. На чаплях чугунного парапета блестит изморозь. Пацан несется впереди ярким черным пятном. Капюшон сбит, руки растопырены. Он вылетает к гранитному спуску реки, спотыкается о скользкую ступеньку, с размаху валится на бетон.

Подлетаю к нему, хватаю за воротник мокрой куртки:

— Встал! Быстро встал на ноги, Грачёв!

Никита скалит зубы, пытается заехать мне локтем в челюсть:

— Отвали от меня, сука! Руки убрала! Проваливай к отцу в койку!

Перехватываю его кисть, заламываю за спину, впечатывая пацана лицом в холодный гранит набережной:

— Закрой пасть, щенок! Ты разбил тачку отцу, теперь сопли здесь размазываешь?!

— Он сдал меня в подпол! Сдал родной бабке на восемь месяцев! Запирал в погребе с крысами!

— Твой отец только сегодня узнал про погреб! Его трясет от вины в пустой квартире!

— Плевать я хотел на его вину! Он бросил меня тогда, бросит сейчас!

— Он выгнал свою мать вон пять минут назад! Послал ее нахрен ради тебя!

Никита замирает. Щека прижата к мокрому камню. Дрожь колотит его тело крупными волнами.

— Выгнал?

— Выгнал. А теперь поднимай свою задницу, мы идем назад.

— Я не пойду к нему.

— Пойдешь. Встанешь посреди комнаты, выскажешь всё ему в морду. Без побегов. Без битых стекол. По-мужски.

Рывком вздергиваю его на ноги. Парень покачивается, утирает нос рукавом, размазывая гранитную пыль по щекам. В глазах плещется темная, взрослая муть. Он смотрит на меня в упор:

— Вы вернетесь?

— Завтра в шестнадцать ноль-ноль. Девятого ноября.

— Вы обещали разорвать контракт!

— Я отрабатываю договор до двадцатого декабря. Но слушай меня сюда, Грачёв-младший. Правила изменились. С завтрашнего дня здесь остается только математика. Никаких задушевных чаепитий. Никаких жалоб на жизнь. Никаких разговоров про мать. Сели, решили десять уравнений, я закрыла портфель и ушла. Уяснил?

Никита тяжело сглатывает:

— Уяснил.

— Пошел домой.

Девятое ноября. Четверг. Ровно шестнадцать ноль-ноль.

Нажимаю кнопку звонка. Внутри раздается глухой удар замка.

Дверь распахивает Илья.

Мужчина почернел за сутки. Лицо осунулось, щетина трехдневная, под глазами залегли темные круги. Рубашка помята, верхние пуговицы расстегнуты, обнажая широкую ключицу. Взгляд падает на меня — тяжелый, лихорадочный, голодный. В воздухе моментально вспыхивает плотное животное напряжение. Он впивается глазами в мои губы, скользит по вырезу воротника, раздевая до костей.

— Вера… — хрипит он, делая шаг навстречу. Рука тянется к моему предплечью.

— Шаг назад, Илья Владимирович, — мой голос режет воздух лезвием. Выставляю перед собой кожаный портфель как щит. — Дистанция два метра.

Илья замирает. Пальцы сжимаются в кулаки. Желваки на скулах ходят ходуном.

— Ты спасла его вчера на набережной. Лариса сказала, ты перехватила мальчишку. Спасибо.

— Оставьте благодарности себе. Я пришла провести урок.

— Нам нужно поговорить. О том, произошло у меня в вагончике…

— Никаких разговоров. Наша договоренность проста: до двадцатого декабря я готовлю Никиту к срезу. Ваше присутствие в зоне занятий исключено.

— Вера, я с ума схожу по тебе, — шепчет он, подаваясь вперед. Жар от его тела бьет в лицо. — Вчера, когда ты кричала в трубку… я готов был отдать всё, лишь бы ты стояла рядом.

— Вы путаете похоть с чувством вины перед сыном, Грачёв. Отойдите от прохода.

Прохожу мимо него в коридор. Ткань пальто намеренно держу на расстоянии от его брюк. Никаких касаний. Никаких искр. Мое тело предательски помнит его пальцы под юбкой, помнит влажный стон у деревянной двери вагончика, но я вбиваю себе в виски: «Стоп. Это чужой ад. Ты сюда не лезешь».

Толкаю дверь комнаты Никиты.

В комнате непривычный порядок. Разорванные черновики сметены в коробку. Окно распахнуто на зимнее проветривание. На столе лежит свежая тетрадь в клетку, рядом — чистый бланк.

Никита сидит прямо, уставившись в стол. Волосы зачесаны назад. Синяк на костяшках замазан зеленкой.

— Здравствуйте, Вера Сергеевна.

Голос ровный, глухой, механический.

— Здравствуй, Никита. Садись.

Опускаюсь на стул напротив. Снимаю наручные часы, кладу на край полированного дуба. Стрелка отщелкивает секунды:

— Тема занятия: системы логарифмических уравнений высшего порядка. Открывай формулы.

Парень медленно поднимает глаза. В них сквозит неприкрытая надежда:

— Вы поговорили с отцом в коридоре?