— Да, Маркус. Признай это наконец: твой отец слишком заносчив и одержим своей славой, чтобы обращать внимание на подобные вещи. Он был невнимателен к ней, и теперь она там. Прислушайся, слышишь шаги? Справа от тебя распахнулась дверь операционной. Что ты видишь?

— Что происходит? — мрачно произнесла мама, глядя на меня.

— То, что сделали с Мэтью. Ему внушили не только личность, но и полностью перекроили его воспоминания.

— У них... Господи, нет. У них не вышло. У них ничего не получилось. Её нет. Её больше нет.

Закрыв ладонями лицо, мужчина не сдержался, и сдавленный надрывный рык покинул его грудную клетку. А затем он всхлипнул, и его тело затряслось, позволяя слезам пролиться.

Так звучала боль. Боль, которую сдерживали слишком долго.

— Что ты чувствуешь?

— Боль. Мои лёгкие горят. Я... я не могу дышать. Пап, я не могу дышать.

— А твой отец? Ты видишь его? Видишь его реакцию?

— Да. Он... он сидит на полу и... он рыдает. Господи, он рыдает, как ребёнок. Пап, пап, посмотри на меня.

Рука мамы обхватила его предплечье, а другой она зажала рот, пытаясь не расплакаться. Я видела шок, растерянность, боль и непонимание в её глазах.

— Почему ты его зовёшь, Маркус?

— Потому что... потому что я знаю, что ему больно. Я хочу обнять его. Хочу... пап, посмотри на меня, пап. Я опускаюсь на пол рядом с ним. Я не могу больше стоять на ногах. Не могу. Слишком больно. И пусто. Почему так пусто? Пап? Обними меня. Пожалуйста, обними меня. Пап, ты меня слышишь? Посмотри на меня! Ты меня слышишь?

Протяжный мужской вой оглушил нас, и я не сдержала слёзы, рванувшие из моих глаз, и судорожно вздохнула, чувствуя, как воздух обжигает мои лёгкие изнутри.

— Оставь его, Маркус. Это вина. Он знает, что виноват. То, что произошло с твоей матерью, — его вина. И он это знает. Ты не поможешь ему. И не должен. Он потерял гораздо меньше, чем ты.

— Нет, это наша общая потеря.

— Ты продолжаешь спасать её, потому что на самом деле знаешь, что ему никогда не было до неё дела. Знаешь, что будь он более внимательным и любящим мужем, этого бы не произошло. Ему не больно.

Филипп замотал головой, продолжая рыдать, и я остановила видео.

— Филипп, посмотрите на меня, — захлёбываясь слезами, я протянула руку и сжала его запястье, — то, что вы видели, это не Мэтью. Это не его мысли.

— Но он прав: если бы я был внимательнее...

— Нет. Не позволяйте себе смириться с этой мыслью. Это не так. Вы сами видели, он боролся, — шмыгая носом, я отчаянно пыталась достучаться до него, — Мэтью любит Вас. И скучает. Но он не может справиться с этим в одиночку. То, что с ним сделали, сильнее его.

— Кому это нужно? Зачем делать что-то подобное? — непонимающе покачала головой мама, утирая слёзы.

— Это была месть.

— Кого? И кому?!- воскликнула мама, — что такого должно было произойти, чтобы человек сделал с вами это? Кто может быть настолько бездушен?

— Эдриан Салас, — произнесла я, и мама шокировано вздёрнула голову и замерла.

— Кто такой Эдриан Салас? — спросил Филипп.

— Это психотерапевт, работавший со мной, а затем и с Мэтью. Но его настоящее имя — Эндрю Салливан.

— Нет, — мама фыркнула, недоверчиво глядя на меня, — это шутка какая-то?

— Я не шучу.

— Я сама нашла этого человека. И я помню Эндрю. Эдриан не может быть им. Я помню его...

— Тринадцатилетним мальчиком.

— Нет... я бы узнала его. Как? О боже... — выдохнула мама, закрывая рот руками и качая головой.

— Эндрю Салливан? — светлые брови мужчины нахмурились, — это сын...

— Не может быть, — мама быстро завертела головой, — нет, Холи. Не может быть!

Она поднялась со стула и принялась расхаживать из стороны в сторону.

— Я бы узнала его, — тараторила она, — я бы... Как я могла его не узнать?

— У меня есть доказательства.

Мама остановилась, и взгляды обоих сосредоточились на мне, а я, всхлипнув, потянулась к ноутбуку.

— По словам Маркуса, накануне моего возвращения на нас напали. Помнишь, я рассказывала о людях, которые следили за ним, а потом и за мной? — я взглянула на неё, а через мгновение снова вернула взгляд к ноутбуку, — это были те же люди. Они выследили нас. Когда мы возвращались домой с припасами, нас окружили и разделили. Его вернули в квартиру, а я оказалась в кабинете Саласа.

Я включила запись и, немного перемотав, снова развернула ноутбук экраном к ним.

— На самом деле, я надеялся, что ты меня не вспомнишь. Я Эдриан Салас. И в этом кабинете ты провела огромное количество часов. Твоя мать привела тебя три месяца назад, когда ты мучилась от кошмаров, вызванных потерей подруги. Ты помнишь это?

Мама опустилась на колени перед столом, глядя на то, как я обессилено распласталась на кушетке, и её лицо исказилось болью.

— Вы психотерапевт?

— Да, я был твоим психотерапевтом. И то, что сейчас происходит с тобой, — моих рук дело. Ты наверно думаешь, что я псих. Я не был таковым, пока вы не появились.

Непонимание на лицах обоих смешалось с ужасом, но они оба молчали, вслушиваясь в слова мужчины.

— Где Маркус?

— Знаешь, это поразительно. То, как вы нашли друг друга. Только подумай: каковы были шансы, что вы встретитесь? Вы абсолютно разные, ни разу не встречались, ваши родители больше не общаются так близко, как раньше. Хотя, вы могли пересечься только в одном месте, но я не позволял. Каковы были шансы, что вы не просто найдёте друг друга, а станете кем-то большими друг для друга?

Филипп оторвался от экрана и встретился со мной взглядом.

— Этого всего не случилось бы, если бы твоя мать не оказалась на пороге моего кабинета вместе с тобой. Если бы ты пришла одна, я бы даже не узнал, что ты её дочь. Но твоя мать такая опекающая. Она так заботится о тебе, так переживает за тебя, поэтому притащилась с тобой на первый сеанс. Вы же команда. Ты же её маленькая девочка. Я снова увидел этот её взгляд. Я словно перенёсся на девятнадцать лет назад, в ту палату, где она сидела рядом со мной, пока моя мать спала, а отец поехал домой переодеться, и успокаивала, говорила, что всё будет хорошо, что они сделают всё возможное, и что нельзя терять надежду.

— О чём он говорит? — Филипп обратился к маме, но она лишь зажмурилась, сотрясаясь от рыданий.

— Не было надежды. Не было никакой грёбаной надежды, когда твоей матери одним махом стирают память. И она это знала. Я до сих пор вижу перед собой её лживые глаза, и помню тот ад, в который превратилась моя жизнь после того, что они натворили. Что все они натворили.

Мама мотала головой, будто не верила в то, что он говорит.

— Его отец знал о рисках! — протестующе воскликнул Филипп, — мы всего лишь делали свою работу.

— Но формальности ничего не значили для ребёнка, ставшего сиротой, — тихо возразила я, — он потерял обоих родителей.

— Я должна была его найти, — надрывно всхлипнула мама, — все те годы, что провела в Балтиморе, я постоянно думала о том, что с ним. Я должна была поддержать его. Сделать хоть что-то.

— Меган, остановись! — Филипп обхватил её дрожащие плечи и заставил повернуться к нему лицом и посмотреть на него.

— Ты знаешь, что мы всего лишь хирурги. Мы не несём ответственности за решения людей, а лишь делаем всё, что в наших силах. Вспомни, что с тобой сделал его отец? А? — он повысил голос, и я вдруг увидела перед собой другого мужчину: сильного, волевого и несокрушимого — полную противоположность человеку, которого видела несколько минут назад.

— Вы едва выкарабкались живыми тогда. Ты чуть не потеряла дочь. Как ты могла позаботиться о том, кто стал сиротой не по твоей вине? Ты боролась за жизнь своего ребёнка. Боролась за то, чтобы у неё была мать. Паркер Салливан сам принял это решение, слышишь? Он обрёк своего ребёнка на мучения! Тот, в кого превратился этот мальчик, не твоя вина.