— Кто это сделал? — я подхватила несколько вещей, свисающих с полки, и толкнула вглубь, чтобы ничего не выпало.

— Детектив по делу твоего исчезновения, — Кайла произнесла как можно тише, прижавшись плечом к кабинке.

— Он ничего не сказал об этом утром, — я окинула взглядом коридор, замечая, как ребята оборачиваются на меня.

— Они пытались найти зацепки. Но кроме подозрительно большого количества одежды и нижнего белья, не нашли ничего.

Это и правда выглядело странно. Для меня вполне нормально — держать запасную одежду в кабинке, учитывая, что в школе я провожу большую часть своего дня из-за группы поддержки и тренировок с командой по плаванию и иногда нуждаюсь в смене. Но в таком количестве, да ещё и нижнее бельё — точно не соответствовало привычному темпу моей жизни.

— Ты знаешь, зачем столько вещей в твоём шкафчике? — Кайла встала так, чтобы закрыть обзор зевакам.

В ответ я лишь растерянно покачала головой.

— Ладно, мы разберёмся, хорошо? Давай возьмём всё необходимое и закроем нахрен этот ящик Пандоры, иначе привлечём ещё больше внимания. Дождёмся, когда занятия закончатся, и заберём всё, а дома разберёмся что к чему.

Я откопала тетрадь и ручку и, захлопнув дверцу шкафчика, направились на единственный совместный урок.

Атмосфера в классе была странная. Некоторые девчонки из группы поддержки, с которыми мы вместе посещали английский, радостно обнимали и заинтересованно разглядывали меня, словно ожидали, что сейчас я порадую их интересной историей в духе «как я провела рождественские каникулы»; мисс Дуглас окидывала меня тревожными взглядами и излишне заботливо старалась убедиться, что я в своём уме и не нуждаюсь в помощи или передышке; а парни вели себя, как и всегда — загадочно улыбались, бросая косые взгляды в мою сторону. Когда урок уже перевалил за половину, а мы погрузились в обсуждение нового произведения, неожиданно громкий голос донёсся из динамика.

— Холи Джебсон, — неестественно сладкий голос молодой помощницы миссис МакКензи резал слух, — пройдите в кабинет директора.

— Начинается, — прошептала Кайла, и внутри всё завибрировало от неприятного предчувствия.

По классу пронеслась волна шепотков, ученики зашевелились на стульях, а кто-то даже хихикнул.

Я поднялась из-за стола, собирая свои вещи, и Кайла подняла на меня обеспокоенный взгляд.

— Всё нормально, — прошептала я и направилась в сторону выхода.

Насмешливое шушуканье ударило в спину.

Прекрасно! История повторяется. Только-только мне удалось разгрести последствия событий, произошедших в начале учебного года, как снова привлекла излишнее внимание. Мне не нравилось, когда люди публично проявляли опеку надо мной, акцентируя внимание на неприятных событиях, происходивших в моей жизни. Кайла — единственный человек, который знал, как со мной обращаться. Она никогда не лезла со своей заботой на людях. Она вела себя так, словно ничего не произошло, и лишь находилась рядом, страхуя и позволяя мне самостоятельно разбираться с ситуацией, пока я была на это способна. Только она понимала, как выживать в змеином гнезде, которым мы правили: нельзя проявлять слабость, нельзя показывать слёзы, что бы не происходило, никто не должен знать, что тебя можно сломить. Только так можно выжить. Именно поэтому существовало «правило двадцати четырёх часов»: когда настигал момент эмоционального пика, я закрывалась ото всех и от всего и просто отдыхала, выпускала пар. Когда на тебя возлагают слишком много надежд и ответственности, нельзя позволять себе слететь с катушек. Никто понятия не имел о моих панических атаках, после смерти Мики; никто не знал, что я проводила долгие часы в кабинете психотерапевта, пытаясь по крупицам собрать хрупкий, трещащий по швам, мир; никто не знал, почему я перестала водить машину, а в моём гараже под грудой брезента стоял памятник лучшим временам моей жизни. Я была осторожной и показывала лишь столько, сколько людям нужно было знать обо мне.

Моя ладонь обхватила ручку двери, и я потянула за неё и вошла в приёмную. Помощница директора подняла на меня взгляд и одарила сдержанной улыбкой.

— Здравствуй, Холи, — я ответила ей той же улыбкой, — миссис МакКензи ждёт тебя.

— Спасибо, — я кивнула и направилась к следующей двери.

Войдя в кабинет и встретившись взглядами с директором и нашим школьным психологом, я едва сдержала порыв закатить глаза, уже точно зная, зачем мы здесь собрались.

— Здравствуй, Холи, — Мелиса МакКензи, улыбаясь, поднялась из-за стола, и мистер Баркли последовал её примеру, — пожалуйста, присаживайся, — она указала ладонью на мягкое кресло напротив её стола, и я заняла место рядом с психологом.

— Здравствуйте, миссис МакКензи, мистер Баркли, — я попеременно взглянула на каждого, — полагаю, вы вызвали меня посреди урока, чтобы обсудить что-то важное?

— Как ты себя чувствуешь? — начала директор.

Ясно. Они опасаются, что я не в себе.

— Хорошо, — коротко ответила я.

— Как первый день в школе? — с осторожностью поинтересовалась женщина.

— Тоже хорошо, рано что-то говорить, когда я провела всего сорок минут здесь, — я шутливо улыбнулась. Взгляд директора стал немного смущённым.

Неловкое молчание. Каждый из нас не знал, как завести разговор о произошедшем и о той шумихе, которую мы навели, подняв весь город на уши.

— Как дела дома? Как себя чувствует твоя мама?

— После моего возвращения всё налаживается. Сегодня мама вернулась на работу.

— Мы видели короткое интервью Терренса Мартинсона, — вступил в разговор мистер Баркли, — это правда, что ты не помнишь, что происходило с тобой на протяжении того времени, пока ты отсутствовала?

Терри... Какой чёрт дёрнул его влезть не в своё дело?

— Да, это так, — не видя смысла отрицать и юлить, прямо ответила, — я не помню, где была с 20 декабря по 7 января, и не знаю, что со мной происходило.

— Это тревожит тебя?

— Разумеется, я в растерянности. Но, благодаря связям мамы, мне оказали профессиональную всеобъемлющую медицинскую помощь, и результаты не показали никаких отклонений или повреждений. Физически и психически я здорова. И сегодня узнаю результаты анализов, — довольно бодро произнесла я.

— Мы очень рады, что ты здорова и невредима, — директор кивнула, но в её глазах мелькнуло замешательство.

— Я наблюдал за ребятами сегодня утром, когда ты пришла в школу, — осторожно вмешался мистер Баркли, — твоё появление... — он замолчал на секунду, подбирая слова, — произвело впечатление на них.

Я спокойно кивнула, призывая его продолжить, но в глубине души уже понимала, к чему он клонит.

— Ты сама знаешь: коридоры разносят сплетни, и, как бы я ни старался, за всем не получается уследить...

— Мистер Баркли ведёт к тому, что мы крайне озабочены комфортом каждого ученика и стараемся не только пресекать подобные действия, но и заранее предугадывать поведение и реакции общества на те или иные события.

— Другими словами, мы понимаем, что ты можешь столкнуться со сплетнями и нападками со стороны учеников из-за недостатка информации о происшествии, и хотели сказать, что ты всегда можешь положиться на нас и обратиться за помощью.

— Мы так же, как и многие, озабочены твоим комфортом и здоровьем, и поэтому я хотела уточнить кое-какие моменты прямо сейчас.

Я сосредоточила взгляд на директоре.

— Не будет ли слишком большим грузом на данном этапе возлагать на тебя ответственность за группу поддержки, команду по плаванию и президентство...

Я не позволила ей закончить:

— Директор МакКензи, мистер Баркли, я ценю ваше внимание и заботу, правда. Но я хотела бы, чтобы всё осталось, как прежде. Вы сами акцентировали внимание на способности учеников разносить домыслы и сплетни. Если я сейчас откажусь от своих обязательств или даже временно перепоручу их кому-то, как думаете, это положительно повлияет на их отношение ко мне? Сократит ли такой шаг попытки одноклассников вторгнуться в мои личные дела?