Она совсем не видит угрозы?

Или у нее есть что противопоставить этим угрозам?

И зачем ей брать меня с собой?

Хм… Может, для защиты? После жучка решила, что я настроен защищать ее? Хотя это очень маловероятно… Больше похоже на спонтанное решение. В любом случае скоро узнаю. Я опустился на колени возле нее, ожидая прибытия.

Но, к моему удивлению, на Жерстрике она знала, где можно безопасно оставить корабль и пути для незаметного проникновения в город… А как она шла по этому городу… Была тут не в первый раз? Определенно. И те, кто обычно нападают на новичков, ее не трогали, а лишь отводили глаза. Неожиданно… Еще неожиданнее была слежка. Но, учитывая это ледяное спокойствие, госпожа о ней знала. Через двадцать минут пути стало очевидно, что она действительно в курсе хвоста. Госпожа то и дело сбавляла темп или шла немного быстрее, давая преследователям чувствовать погоню. Это определенно была игра в поддавки. Но зачем?..

А потом раздался трещащий звук мотора… В этот раз я видел заранее. Слышал. Знал. Это было не действие автомате. Я намеренно ее схватил, убирая с дороги. А что мне было делать? Стоять в стороне и смотреть, как ее насмерть сбивает гонщик? Он бы не остановился — я не уловил даже намека на скрип тормозов. И сворачивать явно не собирался. Больше похоже на смертника. Я и в самом деле хотел объясниться, но она забрала донор голоса. Ладно… Вряд ли я бы сказал ей что-то новое. Пускай лучше меня накажет, чем умрет тут…

В номере я ждал всего: наказания, игнорирования, включения плазмы… И, разумеется, приказа опуститься на колени. Я устал от этих унижений. Но в то же время настолько к ним привык, что уже ничего внутри не противиться опусканию на колени. Я год за годом пытался поговорить… Объяснить, что могу быть полезен не только как игрушка или инструмент для удовольствий. Но мне кололи смириаду и включали плазму на полную, ведь раб посмел подумать, будто он может договориться… И в какой-то момент я перестал даже пытаться. Хотят видеть меня на коленях? Хорошо… Я опущусь.

Все равно с того дна, в котором я погряз, уже некуда падать ниже.

Пока я вставал и опускался на колени, меня привлек запах. Это был легкий сладковатый аромат… Я слышал такие в борделе… Или нет? Но этот запах был очень знакомым, только едва уловимым. Может, просто не выветрился? Пираты целомудрием не отличаются. Я напряг память. Я же точно уже где-то его ощущал… Но где? После стольких лет со смириадой воспоминания немного размыты. А раньше я запоминал все с первого раза, даже трудиться не нужно было…

Эти вопросы… Ну да, я полный идиот, который пытался помочь хозяевам в опасности. Спасти… В благодарность с меня снимали кожу, избивали металлическими прутами, жгли, не выключали плазму неделями… Ведь я раб, который посмел прикоснуться к ним без разрешения…

И снова наступаю на эти же грабли.

Спасли ли я ее снова?

Плазма, к сожалению, зашевелилась, не давая солгать. Но да, даже зная последствия, даже имея прямой приказ… Я бы все равно посмел прикоснуться к ней и убрать с дороги. Я жалок… И самое мерзкое — я все это заслужил. Плазму, печать забвения, все эти годы пыток и унижений… Ведь в день, который окрестили Кровавым Восстанием. В день, который стерли из истории… Я стал виновен в гибели несчетного числа людей.

Она взяла вилку.

Я застыл. Да, именно в борделе был такой парфюм. Особый. Только там же я понял, что это никакой не парфюм, а яд. Его называют «объятие». Он парализует жертву. Но мое осознание пришло слишком поздно. Черт… Вот и что мне делать?

В этот раз она меня точно убьет. Но я уже вставал на ноги с молниеносной скоростью, которая не допустима для раба, и схватил ее. Нужно убираться отсюда. Я услышал шаги. Они были пока далеко, но определенно направлялись сюда. Вот же… Из двери уже не выйдешь. Остается окно.

Я выпрыгнул в окно. Уходить пока нельзя. Я мог ошибиться с ядом, если это не «объятие», а что-то серьезнее, то в ее медикопаке может не быть антидота. Я слушал… Этот язык… Я когда-то его учил… Но сейчас понимал только отдельные фразы… Но яд и в самом деле был «объятием». Значит, не смертельно. Сразу идти пока не стоит — они могут увидеть. Да и лишнее внимание пока ни к чему.

Оставалось ждать.

Я прислушался к своим ощущениям — выдалась пусть и странная, но возможность понять, что я чувствую… Но… Как это вообще возможно?! То, что я раньше принял за спокойствие, было вовсе не спокойствием… Это было настоящим ураганом и извергающимся вулканом… Все мое тело оцепенело. Я едва сдержался, чтобы не вздрогнуть. Этого же не может быть. Так ведь?

Хотя…

Если вспомнить все с самого начала…

Ну конечно… Как я раньше не понял?

Это все древний инстинкт, о котором кричит все естество. Он велит защищать кое-что ценное. По-настоящему особенное. То, что приходит лишь раз в жизни.

Свою истинную пару.

17 лет назад

Герилу Ле Шадо совсем скоро должно было исполниться тринадцать. Он был долгожданным ребёнком. Центром родительской любви, только недолго. В те времена, когда всё было по-настоящему. Мальчик до сих пор помнил те моменты — мутные из-за раннего возраста, но искренние… Тогда родители были счастливы вместе. Он был и в самом деле интересен отцу, а его мать звонко смеялась, и… Они были настоящей семьёй. Порой ему кажется, что все эти воспоминания навеяны сном. А порой он задаётся вопросами, которыми не должен задаваться ребёнок. Когда всё пошло наперекосяк? Почему?..

Вся семейная идиллия треснула с появлением Карнлии. Герил не сразу понял, что произошло, но матушка вдруг перестала смеяться. Вообще. Она пыталась улыбаться и делать вид, будто в порядке, но мальчик чувствовал фальшь. Всё было далеко не в порядке. Это была вымученная, натянутая улыбка, от которой не веяло и толикой былого тепла. Потом отец стал реже проводить с ним время. Если раньше он приходил каждый день, то теперь его могло не быть около недели. А порой он и вовсе не приходил месяцами. И хоть дети часто забывают свои ранние воспоминания, но он всё прекрасно запомнил.

Герил чувствовал себя забытой игрушкой. В которую поиграли и поставили на дальнюю полку в шкаф. Эта игрушка приелась. Надоела. Стала слишком скучной. Совсем маленьким он спрашивал: «Где папа?», «Почему он снова не придёт?». Это наказание? Но Герил же не вёл себя плохо, чтобы его наказывали. А Саманта не могла ничего ответить на эти вопросы, кроме как: «У него очень много работы, но он обязательно придёт. Скоро».

Ужаснее всего было видеть слёзы матери. Слышать непрекращающиеся рыдания, которые она пыталась заглушить подушкой. Наблюдать, как медленно она угасает, становясь тенью прежней себя. Хоть мать и пыталась это скрыть, но Герил всё видел. Она и в самом деле пыталась дать ему свою любовь, сосредоточилась на заботе о нём, но… Сама того не замечая, стала похожа на живую куклу. Улыбалась без эмоций, гуляла с ним на автомате и говорила одни и те же фразы… Даже её забота была механической, будто её завели на определённую программу.

А ещё видел её взгляд, направленный на Карнлию. Это был взгляд даже не ненависти, а полного отчаяния. Бездонного. Утягивающего глубоко в свои пучины. В какой-то момент его отец даже перестал скрывать свои отношения с любовницей. Тогда Герил не удержался и спросил у мамы: «Кто эта женщина?», «И почему отец теперь всегда с ней?».

Тогда Саманта впервые не смогла сдержать слёз, как и не смогла ответить на вопрос ребёнка. Просто молча увела его в покои, оставив на попечении няни… Но мальчик совсем скоро получил ответ на свой вопрос — слуги шептались, порождая довольно громкие сплетни. Герилу даже спрашивать не нужно было — он случайно услышал несколько разговоров… И всё равно не мог понять — почему его отец выбрал не его с мамой?

Прошло несколько лет. Он видел отца изредка. Хорошо, если раз в месяц. А потом… Карнлия погибла. Хоть это и плохо, но Герил обрадовался. Может теперь всё будет как в тех мутных воспоминаниях?