Лицо Серафима помрачнело, и по щеке медленно скатилась одинокая слеза — будто прорвалась плотина, сдерживавшая боль долгих лет.

— Хорошо, — выдохнул он, и в этом вздохе слышалась целая жизнь, полная потерь. — Я расскажу всё, что видел своими глазами. Не хотелось ворошить прошлое, но раз вы тоже пережили бедствие, вам будет проще понять… и принять одну очень страшную тайну. Потомки прошлой цивилизации сделают всё, чтобы её скрыть.

Он глубоко вдохнул, и в его взгляде появилась та самая пустота, которая бывает у людей, видевших слишком много горя. И тогда начался рассказ — такой длинный, что в нём уместилось несколько человеческих жизней.

— Всё началось в 5666 лето, в мире смертных, — голос Серафима дрожал, будто каждое слово давалось с трудом. — В тот год родился человек, чья судьба перевернула весь мир. Он был потомком царского рода, и в день его рождения царь издал жестокий указ: убить всех младенцев. Но этот ребёнок выжил. Вырос. Освоил грамоту, науки, политику, историю. Вместе с матерью, которая верила в него до последнего, он потребовал право на престол. Его звали Христос. Царь Христос.

Серафим на секунду прикрыл глаза, словно пытаясь отогнать видение.

— Он не был чистокровным наследником: его отец, тогдашний царь, полюбил простую женщину и зачал от неё сына. Царь не хотел признавать мальчика, но других наследников у него не было, а смерть уже стучалась в двери.

— Когда Христос взошёл на престол огромной империи в свои тридцать лет, он начал реформы. Первый же его указ шёл вразрез со всеми устоями, против самой сути империи. За это его в итоге свергли и распяли на кресте. А потомки позже назвали его богом — именно из‑за того указа.

Старик помолчал, собираясь с силами, и процитировал слова, которые, казалось, отпечатались в его памяти навечно:

— «Ныне и тризна, и во веки веков: ни один господин более не посмеет другого человека назвать рабом. Не будет более человек господствовать над человеком. Не будет ни один человек выше другого по статусу, и никто более не будет притеснён и убит».

— Империя, всегда носившая белое знамя, сменила его на алое — с полумесяцем и звездой. Звездой обозначали самого царя, «ставшего богом», а полумесяцем — царский род, из которого он вышел.

— Никто не вспомнит точных формулировок указа, но люди полюбили его. Возвеличили. Так смертный человек стал богом, разрушив вертикаль власти и построив горизонталь.

Сделав паузу, Серафим помрачнел ещё сильнее.

— Великая империя просуществовала сотню лет, но сам царь к тому времени давно почил. Он не прожил и трёх лет на престоле — его казнили в тридцать три года. И вот тут всё и началось. Последователи Христа пошли войной на другой центр власти, где обосновались господа. Начался долгий крестовый поход — война красных и белых, чьи настоящие отголоски спрятаны за пеленой лживой истории.

Александр не выдержал и поднял руку, прерывая рассказ.

— Погодите немного, старче, я не успеваю за вами, — признался он. В голове у него вдруг щёлкнуло воспоминание о войне в Альвхейме, и он начал складывать кусочки мозаики.

«А что, если империю белых и господ поддерживали те, кого называют серыми? И их владыка — Яхве?» — мелькнула мысль.

Его догадка оказалась верной. Серафим тяжело вздохнул, расстегнул рубаху и показал огромный шрам на груди — рваный, тёмный, будто выжженный изнутри. От одного вида этого рубца Александра передёрнуло: было ясно, что рана не заживала годами из‑за проклятия или магии тьмы.

— В то время я был директором академии магии, в мире магов, — застёгивая рубаху, тихо произнёс Серафим. — Война между смертными, конечно, привлекла внимание высших сил. Тогда и вмешался властитель белой империи — тот, кого сейчас вы зовёте Господом Яхве, а раньше звали… Впрочем, неважно, у него было столько имён, что все и не упомнить.

— В начале войны нас всех призвали на фронт — как последний сдерживающий фактор. У нашей стороны было больше магов высокого ранга, но потом… — Лицо Серафима исказилось от ненависти, и он вдруг уставился на чёрные доспехи Александра. — Появились они. Проклятые воины в чёрных доспехах. Мне довелось сразиться с 24‑м капитаном. Если бы не поддержка союзников… — Он резко выкрикнул, будто снова видел перед собой лицо погибшего друга. — На месте этого шрама был бы не рубец, а могила!

Александр молча кивнул. Ему тоже доводилось сталкиваться с капитанами — и он прекрасно понимал эту ярость. В этих воинах не осталось ничего человеческого: только холодная сила и безжалостность.

Серафим хотел продолжить, но Александр снова остановил его.

— Я понимаю, вам хочется поскорее дойти до конца, но расскажите ещё про ту империю. Ведь она владела всем миром, верно?

— Хочешь узнать про империю — хорошо, расскажу, — согласился Серафим.

— Не знаю, что ты видел в будущем, Александр, но сейчас, в нашем времени, белые победили, — произнёс Серафим, имея в виду эпоху, куда попали путешественники.

— Сейчас ценность человеческой жизни сильно упала, как и моральные качества людей. Все усилия Христа пошли прахом: рабство вернулось, вертикаль власти восстановилась. Мы даже не вправе судить за это нынешних людей, — покачал он головой. — Тяжёлые времена породили новое человечество с новыми ценностями…

Вздохнув он продолжил:

— Раньше, когда я только начинал учиться магии, нас учили основным правилам жизни на Земле. Мы следовали заветам предков, передавали знания из уст в уста, старались не вредить природе и людям своей силой.

В голосе Серафима звучало такое умиротворение, что Александр, глядя на сменяющиеся картины на галопроекторе, поймал себя на мысли: прошлый мир и правда был чем‑то вроде рая.

— Я родился уже после смерти царя, но застал империю алых во всей красе, — продолжал старик. — Тогда климат был совсем другим. На Земле росли деревья, чьи верхушки, казалось, держали само небо. Сейчас от этих великанов остались лишь полуразрушенные основания — те, что люди называют горами. Обычные леса в те времена достигали трёхсот метров в высоту — и это были далеко не самые высокие экземпляры. Мы заботились о природе, а природа отвечала нам добром: земля щедро давала урожай, деревья — сочные плоды, ягоды росли на каждом кусте, грибы украшали поляны. Природа давала всё, что требовалось для жизни.

Слушая это, Александр вдруг вспомнил свой визит на Кристальный остров: тогда одного небольшого фрукта хватало, чтобы наесться и пополнить запасы маны. «Не о таких ли деревьях он говорит?» — подумал он.

— Мы даже мясо не ели, — вздохнул Серафим и посмотрел в окно. На его лице застыла глубокая тоска. — А сейчас… Жаль, что от лесов почти ничего не осталось. То, что вы видите вокруг, ребята, — не деревья, а лишь жалкая поросль. Всё сгорело. Всё обратилось в пепел из‑за той войны.