Никита идёт спокойно, не приставая с расспросами. И от этого контраст с недавним звонком ощущается ещё сильнее. Там был приказ, давление, напоминание о том, что я себе больше не принадлежу. Здесь — обычный человек, который ничего от меня не требует.

— Слушай, — говорит, когда мы оказываемся в двух шагах от пешеходной «зебры» и светофора, — я, конечно, не лезу не в своё дело, но брат у тебя, похоже, и правда с характером?

— Это ещё мягко сказано, — заставляю себя беспечно фыркнуть.

— У тебя традиционная семья?

— С чего ты взял, что это традиции? — спрашиваю, глядя куда-то мимо него.

— Ну как же. Один деспотичный родственник уже обнаружился. Логично предположить, что где-то в семейном архиве есть ещё парочка экземпляров. Суровые, с тяжёлым взглядом и уверенностью, что мир создан исключительно для их удобства.

Я всё-таки улыбаюсь, потому что нарисованная им картинка очень похожа на оригинал

— Часто имеешь с такими дело? — спрашиваю, стараясь перевести разговор в шутку.

— Не-ет, — тянет он с подчёркнутым ужасом. — Я, наоборот, стараюсь держаться от таких подальше. Конкуренция, знаешь ли.

Усмехаюсь уже живее, но тут же ловлю себя на том, что взгляд сам собой скользит по улице. По припаркованным машинам. По окнам зданий. По прохожим.

И внутри опять неприятно шевелится тревога.

А вдруг Феликс где-то поблизости? Вдруг увидит? Вдруг почему-то вообще решит проверить, где я, с кем, чем занимаюсь после работы?

Я тут же мысленно называю себя дурой.

Совсем уже крыша поехала, да?!

С какой стати ему торчать около кофейни и следить за мной лично? У него хватает людей, дел и гордости — или самоуверенности — чтобы не заниматься такой ерундой. Да и вообще… я же не в сериале, где герой в чёрном пальто обязательно стоит через дорогу под фонарём и мрачно смотрит на бывшую невесту.

Но почему-то мне всё равно хочется как можно скорее уйти.

— Всё-таки тебя правда лучше проводить, — говорит Никита уже без улыбки, заметив, наверное, как я снова окидываю глазами улицу.

— Нет, — качаю головой. — Правда нет. До метро я прекрасно дойду сама.

— Аврора…

— Никит, не надо, — перебиваю, стараясь говорить мягче. — Спасибо. Серьёзно. Но я сама.

Он какое-то мгновение смотрит на меня так, словно готов ещё поспорить, но потом, к счастью, передумывает.

— Ладно, — соглашается он. — Но только при одном условии.

— Каком ещё?

— В следующий раз ты не будешь сбегать через полчаса после встречи под предлогом семейной тирании.

— Не могу пообещать, — виновато качаю головой.

— Жестокая женщина, — вздыхает он театрально. — Хорошо. Тогда хотя бы скажи, что я могу рассчитывать на ещё один кофе с тобой в более мирной обстановке?

Делаю шаг назад и тут же понимаю, что выглядит это, как будто я пытаюсь увеличить безопасную дистанцию между нами.

— Я…. не хочу обещать, чтобы потом, ну, знаешь… разочаровать тебя отказом, — говорю негромко. — Но… мне правда понравился наш разговор. И кофе тоже.

— Это почти что «да»? — улыбается Никита

— Почти, — соединяю указательный и большой пальцы, оставляя между ними щёлочку, улыбаюсь.

Он смеётся.

— Ну, тогда, буду надеяться, до этого твоего «почти»! Я напишу!

Киваю, бормочу что-то вроде «хорошего вечера» и быстро перехожу дорогу, чувствуя спиной его взгляд ещё пару секунд. Потом сворачиваю за угол, и только там позволяю себе выдохнуть.

Почему-то ощущение, что на меня могут смотреть, не уходит.

Хотя это полный бред.

Быстро добегаю до метро, толкаю тяжёлую дверь, чувствуя тёплый поток воздуха, полной грудью вдыхаю знакомый запах. Обожаю его, эту смесь гретого металла с чем-то ещё. Торопливо сбегаю по ступенькам, продвигаюсь с небольшой очередью к турникетам, встаю на ленту эскалатора. Столичная подземка вечером, когда ещё не схлынул поток часа пик, живёт своей отдельной жизнью — шумной, немного усталой, немного раздражённой. Люди идут, не глядя друг на друга, в плотной толпе. Кто-то врезается в соседа плечом, кто-то недовольно цыкает, но все уже одержимы одной мыслью — добраться домой.

Прохожу в поезд и встаю у двери, прижимая к себе сумку. За стеклом мелькает чёрная стена тоннеля, потом свет, потом снова темнота, и всё это под ровный гул колёс, который обычно действует на меня почти убаюкивающе.

Но не сегодня

Благотворительный ужин и закрытые переговоры в пятницу.

Я крепче сжимаю пальцы на ремешке сумки.

Что это вообще значит — «будешь рядом весь вечер»? Просто стоять приложением за его плечом? Молчать, улыбаться, кивать, когда надо? Или он собирается использовать меня как наживку с первых же минут? И кто там должен появиться? Тот, кто меня шантажирует? Кто-то из его людей? Кто-то из прошлого?

Я упрямо заставляю себя дышать ровнее.

Ладно. Не сейчас.

Сейчас мне нужно дожить до утра, прийти вовремя, не дать секретарше ни одного повода сцедить на меня яд со своих клыков и понять, что вообще за детали и подробности мне собираются передавать.

И всё же мысль, что за мной могут следить, никуда не девается. Я пару раз поднимаю глаза на отражение в тёмном стекле двери, словно надеюсь увидеть там что-то подозрительное. Конечно же, ничего не вижу. Те же уставшие лица, мужчины и женщины, уткнувшиеся в телефоны или дремлющие, покачиваясь в такт движению поезда, подростки в наушниках…

Господи, Аврора, кому ты вообще нужна, чтобы за тобой следить?

От собственной нервозности становится почти стыдно.

Но отпускает меня по-настоящему только тогда, когда я наконец выхожу из метро, дохожу до дома, поднимаюсь на свой этаж и закрываю за собой дверь. Вот после щелчка замка внутри словно ослабевает натянутая до предела струна.

Ненадолго, правда.

Потому что ночь всё равно выходит отвратительной.

Я долго ворочаюсь, прислушиваюсь к каждому шороху за окном, к каждому звуку на лестничной клетке. Потом всё-таки проваливаюсь в сон, но какой-то рваный, неглубокий, ещё и просыпаюсь то и дело. В итоге из постели рано утром вылезаю с трудом.

— Ты так доведёшь себя до нервного срыва, — говорю в зеркало, разглядывая собственную помятую мордашку.

Вздыхаю, умываюсь ледяной водой и заставляю себя встряхнуться.

Это кто ещё кого доведёт! Просто так я не сдамся!

Несмотря на «прекрасное» начало дня, в офис приезжаю вовремя, даже чуть раньше, чем нужно. Не потому, что мне так уж сильно хочется проявлять трудовой энтузиазм, а потому, что опоздать после вчерашнего звонка Феликса — почти то же самое, что вручить ему топор и радостно улечься на эшафот, подставив шею.

Зайдя в лифт, пару раз машинально поправляю волосы, разглаживаю блузку на талии и велю себе перестать дёргаться. Выгляжу я сейчас, конечно, не как свежая утренняя роза, а скорее как покоцанный тюльпан после восьмого марта, но хотя бы не разваливаюсь на ходу.

Когда двери лифта открываются на нужном этаже, делаю шаг в холл и сразу вижу Марину.

Ну разумеется.

Она стоит за стойкой секретаря с таким видом, словно с самого утра ждала исключительно меня. И, судя по выражению лица, дождалась не зря.

— Надо же, — произносит, растягивая слова так, что от приторной сладости тона мгновенно сводит зубы. — А я уж подумала, что после вчерашнего ты не рискнёшь появиться.

После чего — «вчерашнего»-то? Хотя не всё ли равно. Я много чего тут успела… сделать, прямо у Феликса в кабинете. Ну, или поблизости. Поэтому останавливаюсь и смотрю на неё прямо.

— С чего бы это?

Она чуть улыбается. Очень неприятно. Так улыбаются люди, которые считают, что знают о чужих проблемах раньше, чем человек вообще понимает, что у него проблемы.

— Ну как же, — пожимает плечом Марина. — После личного распоряжения Феликса Эдмундовича насчёт сопровождения, — выделяет слово голосом, — некоторые предпочли бы взять больничный. Или отпуск за свой счёт. Или вообще просто исчезнуть в неизвестном направлении.