Глава уже подался вперёд, заставляя нескольких членов Совета слегка побледнеть и напрячься, когда раздавшийся негромкий звонок мобильного чуть снизил накал происходящего.

Интересно, что потянулись за своими телефонами сразу только эти двое: Марк и Феликс. Первый кинул взгляд на оставшийся тёмным экран и, тут же успокоившись, откинулся обратно на спинку кресла, зато глава, приподняв указательный палец, произнёс:

— Минуту, господа.

Сидящие за длинным столом растерянно переглянулись. Отвечать на звонок? Отвечать сейчас, посреди Совета?! Все они выключали свои мобильные, кто-то вообще оставлял телефоны помощникам — не такая проблема связаться потом с теми, кто звонил….

— Да, дорогая, слушаю тебя.

Не все в первый момент поняли, что это говорит всё тот же Феликс, так разительно изменился его тон. Такой мягкости в нём не мог заподозрить никто из присутствующих.

— Нет, не занят и не отвлекаешь, что-то срочное?

Кто-то за столом уронил ручку. Другой, сделавший как раз в этот момент глоток воды, подавился. И все, кроме Резанова, уставились на невозмутимого главу Совета, который кивал на неслышные слова собеседницы по ту сторону динамика.

— Конечно, как ты хочешь, так и сделаем, — согласился мужчина с чем-то спокойно, повергая в ступор тех, кто ещё в нём не находился. — Не проблема. Да. Прекрасно, я тоже очень рад.

Помолчал несколько секунд, а потом улыбнулся так, что финансовый директор, который сидел ближе всех остальных, подумал, что у него, видимо, всё-таки галлюцинации от перенапряжения.

— Я тебя тоже люблю, — прозвучали над столом совсем уж невозможные слова. — Да, перезвоню чуть позже.

Глава Совета завершил звонок, и в наступившей тишине, кажется, можно было бы услышать порхание крыльев бабочки, если бы она сейчас тут внезапно оказалась.

Финансовому директору вдруг пришла в голову революционная мысль: оказывается, его шеф умеет по-человечески с чем-то соглашаться?! Так, может быть, стоит попробовать…

— Феликс Эдмундович, — начал мужчина чуть более уверенно, — возвращаясь к нашему вопросу, вы, полагаю, не будете возражать, если мы всё же отложим принятие окончательного решения и…

Феликс перевёл на него взгляд, и директор, замолчав на середине фразы, сглотнул, кивнул и резко сдал назад.

— Думаю, все согласятся, что ваше решение — единственное верное в сложившейся ситуации, — пробормотал скороговоркой.

Нет уж. У него пока ещё развит инстинкт самосохранения. Зато этот инстинкт, судя по всему, напрочь отсутствует у недавней собеседницы Феликса. Хотя если учесть, как он с ней разговаривал… Интересно было бы посмотреть на эту женщину. Издалека. Метров так с пятидесяти.

Почему-то директор нисколько не сомневался: любой лишний взгляд в сторону той, с которой сейчас так нежно разговаривал глава компании, может аукнуться так, что хорошо если просто заикой останешься.

Мужчина подавил тяжёлый вздох и сосредоточился на финансовых деталях озвученного направления, в котором будет идти компания.

Деваться было абсолютно некуда.

Аврора

Пять лет спустя

Просыпаюсь я от того, что солнечный свет пробивается сквозь шторы и ложится на лицо тёплой полосой.

Некоторое время просто лежу, не открывая глаз. Нежусь под одеялом, улыбаюсь сама себе и лениво прислушиваюсь к тишине в спальне. Правда, до меня почти сразу доносится сопение, потом в спину мне начинают давить… сразу четыре конечности.

— Барс, тебе влетит, — говорю сонно, не делая попытки подняться. — Феликс тебя сколько отучал от кровати!

Пёс на мои слова, естественно, не реагирует.

Да-да, мы всё-таки завели бернского зенненхунда. Того самого, смешного, с белой полоской на лбу. Заводчица даже руками разводила, весело изумляясь, что он, видимо, действительно ждал нас — всех остальных щенков из этого помёта забрали значительно раньше.

Феликс занимался с ним сам. Потому что, по его словам, я была способна только разбаловать «эту скотину». Я улыбалась про себя и не мешала.

Не зря говорят, что чтобы избавиться от страха перед собаками, надо просто… завести собаку.

Хотя, может, моему мужу ещё помогла терапия. Я не спрашивала его. Были вещи, которые я никогда не стала бы заставлять его произносить вслух. Зачем давить? Главное — результат. А он был.

Конечно, ничто между нами не исправлялось по мановению волшебной палочки. После того первого вечера и признаний в кофейне были разговоры. Много разговоров. Очень много разговоров! Спокойных, сердитых — всяких. Были ссоры, иногда такие, после которых я выходила на улицу и час ходила по ближайшему бульвару, чтобы не сказать лишнего. Были встречи с Верой Тимофеевной. Были мои «нет», было его молчание, наши новые ориентиры и правила, которые постепенно переставали быть правилами и становились просто жизнью.

Феликс правда учился.

Не идеально. Господи, нет. Иногда моего мужа всё ещё заносило в сторону. Но постепенно всё реже и реже. А я тоже училась не ждать подвоха от каждого его решения. Мы оба учились.

Вздохнув, чуть меняю позу, отодвигаясь от упирающейся в меня лапами собаки. У нас вчера была годовщина — а потом Феликса уже ночью сдёрнули на какие-то срочные переговоры с китайцами, у которых, естественно, было утро. Поэтому дома муж не ночевал.

Муж. Я улыбаюсь шире, зарываюсь головой в подушку.

Это слово до сих пор иногда задевает внутри какие-то очень чувствительные струнки. Хотя, казалось бы, второй раз уже можно было привыкнуть!

Второй раз всё было правильно.

Небольшой зал регистрации. Моя сестра, Марк с Евой, оба сияющие, Ева уже с заметным животиком, Альберт в безупречном костюме. И сам Феликс — строгий, бледный, невероятно красивый и такой напряжённый, что я в какой-то момент испугалась, что ещё немного, и он опять начнёт спрашивать, точно ли я уверена.

Потому что спрашивал он несколько раз.

Слышу, как в спальню открывается дверь, потом осторожные шаги, и расплываюсь в улыбке.

Пришёл! Слава богу, закончились эти его переговоры!

Правда, первое, что, конечно, замечает муж — это собаку!

— Сгинь отсюда, волосатая скотина! — шипит шёпотом. — Обнаглел! Да-да, ты! И нечего лизаться! Иди, давай… давай, Барс, я сказал! Проваливай!

После нескольких минут борьбы Барс оказывается за дверью спальни, а Феликс медленно, явно стараясь меня не потревожить, ложится ко мне в кровать, под одеяло. Правда, почти сразу понимает, что я не сплю.

— Разбудил тебя… — шепчет, прижимая к себе. — Прости.

— Как там твои переговоры?

— К чёрту их, — он начинает дышать тяжелее. — У нас вчера была годовщина! Я планировал другую ночь!

— Какую? — не могу перестать улыбаться.

— А ты как думаешь?! Я тебя так хочу… — губы мужа прихватывают мочку уха, заставив невольно прогнуться в спине, прижаться к нему сильнее. — Да-а-а… да, вот так… — пальцы одной руки уже пробираются под моё бельё, стягивая его вниз, к коленям, другая сжимает грудь под лёгкой маечкой, которую я надела перед сном.

— Я же не выспалась, ну, Феликс, — хныкнув, зажмуриваюсь и прячу улыбку.

— Тебе и не надо ничего делать, — он поглаживает меня, целует шею под волосами, прижимается обнажённым пахом к моим ягодицам, и я чувствую его горячее возбуждение. — Я только немножко приласкаю… хорошая моя, любимая моя… вот здесь… и вот здесь…

— А если Эви проснётся… — прикусываю губу, спать мне уже совсем не хочется, внизу живота закручивается желание.

Нашей дочке уже идёт четвёртый год, и она самое настоящее шило в попе.

— Я к ней заглядывал пять минут назад, она спит как сурок.

— Ох…

— О, да-а-а, — стонет муж, одним толчком оказавшись во мне и тут же начиная двигаться. — Боже, как хорошо… как я по тебе соскучился.…

— Мама?! Папа?

— Бл…

Феликс откатывается от меня с такой скоростью, что я ахнуть не успеваю. А потом утыкаюсь лицом в подушку, дрожа от смеха.

- Пап, а что вы тут делаете? Я проснулась, — дочка, пыхтя, забирается на кровать, пока меня трясёт от хохота, следом за ней на постель передними лапами снова встаёт Барс.