Илья улыбается мне ещё раз. Потом кивает Феликсу и уходит.

А я остаюсь. С бокалом в руке, с идеально выпрямленной спиной и с очень нехорошим ощущением, что жить мне осталось недолго.

Феликс смотрит на меня ещё секунду, потом произносит тихо, почти без интонации:

— За мной.

— Это приказ? — спрашиваю раньше, чем успеваю себя остановить.

Аврора, ты нарываешься. Вот прямо нарываешься! Дёргаешь тигра за усы!

С другой стороны… как там говорят: сгорел сарай — гори и хата?

— Просто уточняю, — пожимаю плечами. — У меня, знаете ли, сегодня целый вечер проблемы с формулировками.

Он делает шаг ко мне, но я заставляю себя не пятиться назад.

— Не здесь.

— Тогда, может быть, вы попробуете хотя бы иногда говорить со мной как с человеком, а не как с солдатом на плацу?

— Я сказал — за мной.

— А я не глухая!

Вот теперь глаза у мужчины темнеют окончательно. Нет, внешне он всё ещё безупречно вежлив. И говорим мы так тихо, что между нами невозможно заподозрить сцену. Но… Феликс явно на пределе. Вопрос — из-за чего конкретно?

Неужели его так взбесил просто тот факт, что я свободно и легко поговорила с другим мужчиной? Что это — собственнические чувства? Или… ревность?

Давлю неуместное хмыканье. Да с чего бы вдруг, не смешите меня! Ревновать может только тот мужчина, который что-то чувствует к женщине.

С другой стороны, он же… хотел меня. В ту нашу, самую первую после перерыва встречу, когда я вынеслась из его кабинета. Он тогда абсолютно точно возбудился, видя меня перед собой на коленях.

Правда, я могу чего-то не понимать. Наверное, любой здоровый мужчина возбудился бы в такой ситуации.

Но все эти мысли вылетают у меня из головы, когда я чувствую прикосновение пальцев к своему предплечью.

— Ты идёшь за мной сию секунду или… — Феликс не договаривает, но мне и так понятно.

— Отлично, — говорю с фальшивой улыбкой. — Раз уж сопровождаемое лицо настаивает.

Иду туда, куда он указывает едва заметным движением головы, но внутри у меня всё нехорошо сжимается. Ещё хуже становится, когда я понимаю, что мы отошли довольно далеко от основных помещений, где проходит ужин и где сосредоточены все присутствующие — сюда даже звуки почти не доносятся.

— Зачем…. - начинаю неуверенно, но тут Феликс открывает какую-то дверь и почти вталкивает меня внутрь.

Пережидаю секундную дрожь, разворачиваюсь к нему лицом, выпрямляюсь, стискиваю руки в кулаки.

— Чего вы хотите, Феликс Эдмундович? — уточняю ледяным тоном, который даётся мне с трудом.

— Дать тебе то, что ты заслуживаешь!

Феликс

Сначала я просто вижу, что она разговаривает с каким-то мужчиной.

Ничего особенного. Таких разговоров на любом мероприятии десятки: люди подходят, здороваются, вспоминают общих знакомых, обмениваются визитками, лгут друг другу с любезными улыбками и расходятся довольные собой. Нормальная среда — нормальные правила. Всё как обычно.

Я и сам в этот момент слушаю председателя попечительского совета какого-то очередного фонда, который с очень серьёзным лицом объясняет мне, почему в следующем квартале было бы неплохо расширить наше участие в одной из программ. Говорит он разумные вещи. Я даже автоматически киваю в нужных местах. Но внимание всё равно уже не там.

Оно за спиной собеседника. Точнее — чуть левее.

Там, где стоит Аврора. И улыбается.

Это первое, что заставляет стискивать зубы и давить внутри бешенство.

Потому что весь этот вечер она держится рядом со мной именно так, как я и ожидал: холодно, ровно, отстранённо. Вежлива до скрежета зубовного. Сдержанна. Ни единого лишнего взгляда, ни намёка на мягкость, ни малейшей живой интонации. Как будто рядом со мной находится не женщина, которую я когда-то собирался сделать своей женой, а очень качественно изготовленная ледяная статуя с язвительным характером.

Я же этого и хотел. Хоть что-то она должна уметь делать! Кроме того чтобы раздвигать ноги перед другими, уже имея жениха!

А потом появляется этот мужчина — и выясняется, что ледяная статуя у нас, оказывается, умеет смеяться.

Я вижу, как у неё меняется лицо, как чуть расслабляются плечи, смягчается линия подбородка. Выражение глаз становится другими — живым, настоящим. Что за хрень? Почему я вообще думаю о том, какое у неё выражение глаз?!

Имеет значение только одно: кто он? Он с ней спал, с этой дрянью? Или… планирует?

— …разумеется, это можно обсудить отдельно, — доносится до меня голос моего собеседника.

Я машинально киваю.

Обсудить.

Да. Конечно.

Отдельно.

Хоть где-нибудь обсудите уже всё без меня, мать вашу!

Потому что я больше ничего не слышу!

Только вижу, как этот мужчина наклоняется к Авроре чуть ближе. Как она не отстраняется, отвечает ему, снова улыбается.

Это даже не смешно! Весь вечер она рядом со мной напряжена, как струна. Держит спину, говорит через силу, смотрит так, словно за каждое моё слово готова мысленно закопать меня под ближайшей клумбой.

И это после того, как я вытащил её из того разговора с Региной! Сразу ведь услышал, что та ей начала припоминать. И что в ответ? Ни слова благодарности, ни тени признания — только очередные колкости.

А тут… Тут, значит, достаточно какого-то светловолосого смазливого трахаля из её прошлого, чтобы она опять стала похожа на саму себя!

Я чувствую, как сжимаются пальцы на ножке бокала. Она просто разговаривает, говорю себе. Она не посмеет сейчас заводить кого-то! Я запретил ей!

«Можно подумать, ей хоть когда-то было дело до твоих запретов», — звучит в голове голос с другими интонациями, с интонациями деда.

Изнутри снова поднимаются все те ощущения, которые я сдерживал рядом с ней с тех пор, как снова встретил её — гнилые, тошнотворно-реальные, заставляющие думать...

Она всегда была такой — не со мной?

Нет, она была. Была и со мной тоже, когда-то. До того, как я понял, что всё это ложь. До того, как увидел её в кабинете того ублюдка-юриста — а она стояла и молчала, не отрицала, не объясняла, не пыталась оправдаться, не останавливала меня. Просто молчала, пока всё у меня внутри летело к чёрту.

Я резко выдыхаю и наконец понимаю, почему меня так ведёт.

Этот мужчина не просто рядом с ней.

Он стоит на месте, где когда-то был я. И она смотрит на него так, как будто ему можно туда, куда меня так и не пустили! Я не знаю, что именно он говорит. Но вижу, как она смеётся. И в этот момент меня прошивает такой вспышкой злой, горячей ревности, что становится трудно стоять на месте.

Нет, это уже слишком!

Я что-то отвечаю собеседнику, даже не запомнив, что именно. Кажется, приношу извинения. Кажется, обещаю продолжить позже. Кажется, он не возражает.

Мне плевать. Потому что теперь я иду туда. И чем ближе подхожу, тем яснее вижу детали, которые мне, наверное, не стоило бы замечать. Её пальцы, обхватившие бокал. Как она наклоняет голову, как мягко улыбается, а этот мужчина смотрит на неё.

Тварь! Я был практически болен ею тогда, пока она ещё была моей невестой! Я берёг её! Я ей верил!

А теперь кто-то раздевает взглядом мою женщину и…

Стоп.

Мою?

«Прекрати, Феликс. Мужчина не может подчинять свои решения женским капризам. Все они хотят только одного…» — опять этот голос…

Но я в первый раз в жизни не вслушиваюсь и иду в сторону Авроры.

Нет, куколка. Ты можешь сколько угодно смотреть на меня как на врага, шипеть, язвить, делать вид, что между нами всё умерло.

Конечно, умерло! Во мне — абсолютно точно. Ты это и убила! Но… я всегда получаю то, что хотел.

— Аврора, мне нужно, чтобы ты прошла со мной, — говорю, подходя ближе.

Голос звучит ровно, даже слишком.

Мужчина оборачивается ко мне, кивает — видимо, узнаёт. Или просто понимает, что перед ним тот, кому лучше не хамить. Это хорошо. Хоть кто-то здесь умеет быстро соображать.