Но не она!

Потому что Аврора поворачивается ко мне с этим своим холодным выражением на красивом лице и спрашивает:

— Прямо сейчас?

Я смотрю на неё.

Она реально не понимает?!

Да! Прямо сейчас! Потому что ещё минута — и я уже не знаю, что именно сделаю. И кому.

— Да, — отвечаю коротко.

— Я вообще-то разговариваю.

И вот здесь крышу у меня сносит окончательно. Внешне я, уверен, всё ещё выгляжу идеально. Я воспитывался именно так. Когда внутри уже всё горит, снаружи должен оставаться только холод. Эмоции недопустимы.

Но сейчас как никогда тяжело с ними справляться.

Мне… указывают, что я не имею на неё права? Говорят подождать?

Она вообще понимает, что и кому говорит?!

И хуже всего то, что всё это она говорит на глазах у другого мужчины. Который сейчас стоит рядом и видит: она спорит со мной. Не боится и не подчиняется!

С этим белобрысым хлюпиком, значит, можно мягко смеяться.

А мне — вот это!

Я ещё успеваю сказать себе, что нужно просто спокойно увести её отсюда. Поговорить и напомнить, кто она, где она и зачем сюда приехала.

Но дальше этот ублюдок вдруг смотрит на неё и говорит, что был рад её видеть. Что хотел бы продолжить разговор. В более нормальной обстановке.

В более нормальной обстановке.

То есть эта — недостаточно хороша? Потому что я рядом?!

И когда Аврора отвечает ему, что тоже была рада, — ровно, спокойно, без тени той колючей защиты, которую выставляет передо мной, — у меня в голове уже не остаётся ничего похожего на рассудок.

Вообще ничего.

Только одна раскалённая, тёмная мысль: эта тварь, эта шлюха в очередной раз готовит мне предательство.

Снова.

Стоит мне отвернуться — и она уже смотрит на другого. Уже смеётся и делает авансы. А я, значит, снова должен стоять и смотреть? Снова позволить это и остаться тем, кому изменили?

Нет.

Хватит с меня.

— За мной, — говорю ей.

Она ещё пытается что-то сказать, но я уже почти не слышу.

Потому что чем больше она говорит, тем сильнее меня ведёт.

Я смотрю на эту злую красиваю женщину, так и не ставшую моей. И понимаю, что хочу её. Хочу, как и в то время, когда считал невинной и любящей.

У меня внутри всё уже стянуто в один узел — злость, ревность, воспоминания, унижение, желание. И последнее, пожалуй, хуже всего. Потому что от злости можно уйти. От ревности можно отвлечься. Да и вообще… это не ревность. А от того, что я весь вечер рядом с ней и ни разу не позволил себе лишнего взгляда или прикосновения — уже нет.

И тут ещё этот... Её улыбка ему, а не мне. Её «спасибо» ему, а не мне.

Я смотрю на неё и вдруг очень ясно понимаю: если не уведу сейчас, сорвусь прямо здесь. На виду у всех.

Поэтому, когда она наконец разворачивается и идёт туда, куда я указал, меня накрывает облегчением. На мгновение. Потому что я вижу, как она идёт. Эти её движения… Покачивания бёдрами…

Хочет соблазнить всех в радиусе нескольких метров?! Перебьётся! Никого у неё в ближайшее время не будет! Никого, кроме…

Не успев додумать, вталкиваю её в тёмный кабинет. Я неплохо ориентируюсь в этом здании, но не всё помню. А сейчас вообще не смотрю на обстановку. Мне на это плевать.

— Чего вы хотите, Феликс Эдмундович? — спрашивает Аврора ледяным тоном.

— Дать тебе то, что ты заслуживаешь! — отвечаю хрипло.

Она только сильнее распрямляет плечи. Смелая… дрянь. Никогда не боялась меня!

Я прохожу к столу, упираюсь в него ладонями, опускаю голову на секунду и заставляю себя сделать вдох. Мне нужно… нужно…

Резко выпрямляюсь, пытаясь взять себя в руки.

Нет. Сначала надо поставить всё на место. Холодно, чётко и без эмоций поставить её на то место, которого она заслуживает.

— Что это было? — спрашиваю, поворачиваясь к ней.

Аврора не отводит взгляда. Кто бы сомневался.

— Уточните, — произносит так же холодно. — Что именно? Мой разговор с человеком, который разговаривал со мной как с нормальной женщиной? Или ваша восхитительная сцена «к ноге», разыгранная посреди зала?

Я стискиваю зубы.

— Не начинай, Аврора.

— Что именно? Говорить? Дышать? Смотреть по сторонам? Улыбаться без письменного согласования?

Она издевается!

Я вижу это по глазам. По чуть приподнятым уголкам губ. По тому, как нарочито ровно звучит голос. Она превосходно знает, что меня это бесит. И вместо того чтобы остановиться, давит сильнее!

— Я сказал, не начинай.

— А я, кажется, ещё даже не разогрелась!

Ведьма!

Меня обжигает мгновенно, почти физически. От этой её непокорности, от этого — такого, нахрен, желанного! — тела в закрытом чересчур приличном платье, от гладко убранных волос, от шеи, которую так хочется сжать в ладонях, чтобы она начала задыхаться и умолять…

— Ты нарушаешь все договорённости, — говорю холодно, чувствуя, как с каждой фразой становится всё тяжелее удерживать нормальный тон. — Я ясно сказал: без самодеятельности!

— Серьёзно? А в каком именно пункте регламента было написано «запрещается разговаривать со знакомыми без выражения глубокого траура на лице»?

Она специально. Специально выворачивает всё так, чтобы выставить меня мелочным идиотом! И хуже всего то, что часть меня прямо сейчас понимает: со стороны это, наверное, именно так и выглядит.

— Не передёргивай.

— А вы не командуйте так, словно я — ваша собственность!

Я делаю шаг от неё.

Просто потому, что на расстоянии вытянутой руки легче сдерживать желание её встряхнуть. Или заткнуть. Или… нет. Не думай об этом.

— Следи за языком! — цежу сквозь зубы.

— А то что? Опять внесёте поправки в регламент? Добавите пункт «смотреть только на Феликса Эдмундовича с выражением вечной благодарности и покорности»?

Пальцы сами собой сильнее впиваются в край стола.

Она не остановится. Не остановится, пока не добьётся своего, пока не доведёт меня до той точки, где я сам перестану понимать, что делаю. И ведь знает, куда бить!

— Ты, кажется, решила меня испытать? — уточняю сквозь зубы.

— Нет, это вы весь вечер испытываете меня! — Аврора складывает руки на груди. — И, мне кажется, получаете от этого какое-то извращённое удовольствие.

Я чувствую, как дёргается мышца в скуле.

Извращённое удовольствие.

— Не-ет, куколка! — тяну, практически задыхаясь. — Ты… даже при твоём опыте… не знаешь, что такое извращённое удовольствие!

— Ну да, конечно, — в лице у неё что-то мелькает. — При моём-то опыте…

— Такие, как ты, не…

— Такие, как я? — она ещё и перебивает.

— Лгуньи и предательницы, — усмехаюсь в ответ, перед глазами плывёт.

Весь вечер рядом. В полушаге от меня. В облаке духов, которые она, конечно, подобрала идеально — еле ощутимые, но такие, что стоит вдохнуть один раз, и потом этот аромат так и остаётся с тобой, не выбросить его из головы.

И при этом — холодная, колючая, чужая. Чужая со мной. Живая с другим.

— Тебя сюда привезли не для того, чтобы ты строила глазки первому встречному!

Слова вылетают жёстче, чем я собирался.

Она вскидывает брови, и в её лице проступает уже не просто злость — почти презрение.

— Во-первых, он не первый встречный. А во-вторых… глазки? Серьёзно? Господи, как же мелко это сейчас прозвучало.

Мне хочется подойти ближе, совсем близко, и заставить её перестать говорить со мной этим тоном.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

— Правда? Нет, извините. Я, видимо, слишком тупая для таких высоких материй. Объясните ещё раз, только желательно по-человечески.

По-человечески! С тобой нельзя по-человечески, куколка! По-человечески — это злиться, ревновать, показывать, что её улыбка другому до сих пор может вышибить у меня пол из-под ног.

А она не может! Не может, я сказал!

— Ты позволила ему слишком многое, — цежу сквозь зубы.

И она смеётся.

Господи.

Она смеётся мне в лицо.

— Позволила? Что именно? Стоять рядом? Разговаривать? Не падать в обморок от счастья, что на меня обратил внимание мужчина, не требующий предварительного согласования одежды и оттенка помады?