— Я не ребёнок.

— Прекрасно. В таком случае ещё раз повторяю: лягте нормально и не шевелитесь. Или я потребую от вашей охраны привязать вас к кровати. Подозреваю, что им это будет в радость.

У меня не получается сдержать тихое фырканье, но продолжаю сидеть, не поднимая глаз, поэтому не знаю, как мужчины отреагировали на это. Правда, слышу, что он всё-таки слегка возится, явно исполняя требование врача. А ещё успеваю заметить, как склоняется над раной Михаил Андреевич, и вижу, как Феликс судорожно сжимает пальцы на крае подушки.

Он не стонет. Вообще не издаёт ни звука. Но становится совсем неподвижным, так страшно неподвижным, что мне хочется зажмуриться.

Врач промывает рану чем-то из большого флакона, аккуратно убирает видимые крошечные осколки стекла пинцетом, меняет салфетки одну за другой. Я стараюсь не смотреть в ту сторону, но всё равно вижу боковым зрением красные пятна, перчатки, металлический блеск инструментов. В какой-то момент в комнате так резко начинает пахнуть каким-то медицинским средством, наверное, антисептиком, что к горлу у меня подступает тошнота.

— Дышите, Аврора, — вдруг говорит врач, даже не оборачиваясь.

— Я дышу, — отвечаю автоматически.

— Плохо.

— Вы ещё и за мной следите?

— Приходится. Вы оба ведёте себя так, как будто соревнуетесь, кто создаст мне больше проблем.

— Победитель очевиден, — бормочу, глядя на Феликса.

— Не уверен, — отвечает Михаил Андреевич. — Феликс Эдмундович хотя бы лежит. Пока.

Феликс тихо вздыхает, словно переводя дыхание, и я понимаю, что ему действительно больно. Очень больно, по-настоящему.

Смотрю на его руку, всё ещё вцепившуюся в подушку, и вдруг делаю то, чего вообще не планировала. Тянусь и накрываю сжатые пальцы своей здоровой ладонью и невольно поднимаю взгляд на его лицо.

Феликс чуть поворачивает голову, насколько может, и смотрит на наши руки.

— Это чтобы ты не порвал наволочку, — говорю быстро, потому что молчать становится невозможно. — Не обольщайся.

— И не думал, — хрипло отвечает он.

— Врёшь.

Уголок его губ едва заметно дёргается, но тут Михаил Андреевич снова начинает что-то делать с раной. Улыбка, если это вообще была она, исчезает, и Феликс стискивает мои пальцы.

— Обезболивание, — говорит врач, доставая шприц. — Местное. Потом придётся потерпеть ещё, но уже без желания убить всех присутствующих. Хотя у вас, Феликс Эдмундович, это желание, подозреваю, фоновое.

— Это у нас семейная черта, — выдыхает Феликс.

— Не обобщай, — открещиваюсь от сомнительного утверждения.

— Ты сама грозила меня убить.

— Это было умозрительно, — ворчу негромко, смотрю на него и вижу, что говорить ему тяжело, но руку мою он сжимает по-прежнему крепко, поэтому замолкаю, не нарушая установившуюся тишину.

После укола проходит несколько минут. Феликс не расслабляется полностью, но дышать начинает как будто ровнее. Врач промывает всё ещё раз, внимательно проверяет края раны, потом коротко объясняет, что будет ставить швы не слишком плотно и оставит небольшой участок для оттока. Я не совсем понимаю, что это значит, и, хотя спорить не собираюсь, всё-таки спрашиваю:

— То есть вы не просто зашьёте и уйдёте?

— Нет, — отвечает Михаил Андреевич. — Рана огнестрельная, плюс стекло. Нужно, чтобы не запереть внутри грязь и мелкие остатки, если что-то пропустили. Завтра с утра я осмотрю вас снова. Ночью контроль температуры, давления, повязки и боли.

— Давления? — Феликс приоткрывает глаза. — У меня с давлением всё в порядке.

— С самооценкой у вас всё в порядке, — сухо говорит врач. — Я сказал то, что сказал.

Закусываю губу, чтобы не расплыться в улыбке, но желание улыбаться тут же пропадает, потому что Феликс снова чуть сильнее сжимает мои пальцы — видимо, потому что Михаил Андреевич начинает накладывать швы.

— Снимок нужен, — говорит, когда заканчивает. — Минимум рентген, лучше КТ. Я хочу проверить, что в ране не осталось фрагментов стекла и что кость действительно не задета.

— Завтра, — сразу отвечает Феликс.

— Сегодня.

— Михаил Андреевич…

— Сегодня, — повторяет врач таким тоном, что на месте Феликса я подумала бы дважды, прежде чем снова возражать. — Либо привозят оборудование сюда, либо вы едете в частный блок, где вас посмотрят без лишнего шума. Выбор, так и быть, предоставлю. Но не обследоваться — не вариант.

— Сюда, — после паузы произносит Феликс.

— Отлично. Организую.

Он накладывает плотную повязку, фиксирует её так, чтобы она закрывала плечо и часть спины, потом выпрямляется и стягивает перчатки.

— Антибиотик сейчас введу сам, — произносит, уже доставая из сумки ампулу, а я резко отворачиваюсь, подавляя желание зажмуриться, потому что он стягивает пониже простыню, укрывавшую Феликса до талии, и выясняется, что мужчина под ней совершенно обнажён.

— Всё, — слышу голос врача и осторожно выдыхаю. — Дальше таблетки по схеме. Обезболивающее тоже по схеме, сейчас всё напишу. Руку не поднимать, на спину не ложиться, повязку не мочить. Если усилится кровотечение, появится онемение, температура или боль при вдохе — сразу звонить.

— Я понял, — говорит Феликс таким тоном, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

— Сомневаюсь, — слышу неожиданно, вскидываю взгляд на Михаила Андреевича, который как раз смотрит на меня.

— Я рассчитываю на разумного человека, Аврора Романовна, — произносит многозначительно.

Со стороны подушки доносится слабое фырканье. Но я умудряюсь промолчать и только киваю в ответ.

Может быть, потому что мою руку Феликс так и не отпустил.

А я не сделала ни одной попытки её забрать.

Аврора

К тому моменту, когда все наконец расходятся, я уже почти перестаю понимать, какое сейчас время суток и сколько вообще часов прошло с того момента, как мы вышли из клиники.

Феликсу делают КТ прямо дома. Конечно, почему бы и нет. Одни люди вызывают такси, другие сантехника, а мой муж вызывает к себе домой диагностическое оборудование после пулевого ранения. Михаил Андреевич контролирует всё с таким выражением лица, что спорить с ним не решается даже Феликс. Ну, почти не решается. Один раз всё-таки пытается, на что получает сухое: «Лежите. Вы сегодня уже достаточно походили».

К счастью, ничего ужасного снимок не показывает. Никаких засевших глубоко осколков или чего там ещё… И слава богу!

Михаил Андреевич уезжает ближе к ночи, оставив лекарства, инструкции и строгий приказ звонить при малейшем ухудшении. Я выхожу из комнаты, пока Альберт помогает Феликсу подняться, чтобы убрать перепачканное кровью бельё. Но в покое его не оставляют — ну, или он сам не собирается оставаться в покое. Приходит тот его помощник, который встретил нас у клиники, кажется, Глеб. Они о чём-то совещаются, Феликс явно отдаёт какие-то распоряжения — я успеваю услышать последние слова, когда возвращаюсь, заварив чай.

Не уверена, что кто-то будет его пить. Но хоть чем-то занять руки. И рот. Потому что у меня такое ощущение, что если я начну говорить — то не остановлюсь.

В конце концов мы остаёмся одни в спальне Феликса. Один этот факт уже, честно говоря, удивляет. Ещё вчера я сделала бы всё возможное, чтобы ни в коем случае не допустить такого — и вот, спешите видеть, сижу себе в кресле возле кровати, на расстоянии вытянутой руки от своего мужа, и совершенно не собираюсь никуда сбегать.

По правде говоря, даже наоборот. То и дело кидаю на него взгляды, пытаясь понять — получится у меня вытрясти из него какую-то информацию или нет.

Феликс, конечно, всё замечает.

— Ты сейчас дыру во мне взглядом проделаешь, — произносит, не открывая глаз.

— В тебе уже есть одна, — качаю головой. — Не буду конкурировать с профессионалами.

Он приоткрывает глаза и смотрит на меня мутноватым, видимо, из-за обезболивающих, но всё равно достаточно внимательным взглядом.

— Я ведь жив, как видишь.