— Потому что, если ты предала, значит, я ничего не потерял. Значит, всё то, что я чувствовал… все эти ожидания, желание видеть тебя, быть с тобой — всё это просто слабость, от которой нужно избавиться. Значит, дед был прав, и его картина мира — моя картина мира — абсолютно верна.

Я не знаю, что на это сказать, не могу сразу охватить весь смысл, который он вкладывает в свои слова. Но вместо меня говорит психолог. Точнее, спрашивает:

— Что вы почувствовали, когда Аврора рассказала вам об угрозах и о причинах своего поступка?

Феликс усмехается, коротко и сухо.

— Желание убить. Оживить — а потом убить своими руками, — молчит пару секунд, а потом добавляет: — Жаль, что он уже умер.

— Вы злитесь на своего деда сейчас, — произносит Вера. — А раньше вы на него злились?

— Раньше я считал, что злиться бессмысленно, — произносит Феликс после паузы сдавленно. — Он делал то, что считал правильным. Это могло быть жёстко, но правильно… я так думал. Я мог злиться на отдельные методы, но не ставил под сомнение… систему.

— А теперь?

— Теперь я не хочу называть это системой.

— А как вы хотите это назвать?

— Мне нужен перерыв… — он вдруг дёргает с шеи галстук, встаёт с кресла.

— Воды? — поднимается следом Вера.

— Нет… нет, сидите, — качает Феликс головой. — Нет, я… сейчас…

— Подойдите к окну. Откройте, подышите, — говорит психолог, и Феликс делает то, что она сказала.

Испуганно смотрю на Веру, но та глазами и лёгким покачиванием головы показывает, что ничего говорить не надо.

— Это было насилием.

Феликс поворачивается к нам, опирается о подоконник спиной, руками.

— Это было насилие, — выговаривает медленно. — Он считал это нормальным. И я тоже. Я думал об этом все эти дни. Я… совершил… насилие. Над тобой, — смотрит на меня. — И… продолжаю делать это… снова.

— Ты не… — начинаю нерешительно, но он перебивает.

— Сафонов. Я использовал тебя, не предупредив.

— Тогда что мы сейчас делаем здесь? — спрашиваю медленно, глядя на него, не отрываясь.

— Я… пытаюсь научиться останавливаться раньше, чем приму очередное решение за тебя, — говорит он. — У меня отвратительно получается. Но я хочу научиться.

Фраза вроде бы простая. Но я почему-то сразу верю его словам.

— А вы, Аврора? — слышу мягкий вопрос психолога. — Что делаете вы?

— Я… учусь видеть, что твои ошибки не означают, что ты не меняешься, — отвечаю не ей, а Феликсу. — И учусь чувствовать себя в безопасности рядом с тобой.

У него немного меняется выражение лица. Появляется что-то непривычное и необычное, чему я не могу дать определения — похоже на осторожное ожидание или что-то такое… что-то вроде надежды.

— Вы сейчас говорите о том, что вам спокойнее рядом с ним как с человеком, Аврора? — уточняет Вера Тимофеевна. — Или о том, что тело не воспринимает его близость как угрозу?

Я открываю рот, вспыхиваю и закрываю.

Потому что ответ, кажется, есть. Просто произнести его вслух при Феликсе, который стоит у окна с расстёгнутым воротом рубашки и сорванным с шеи галстуком и смотрит на меня так, словно ловит каждое моё слово, оказывается несколько сложнее, чем хотелось бы.

— И то, и другое, — говорю наконец. — Не всегда. Но… да.

— Вы писали мне о поцелуе, — напоминает психолог.

Я в этот момент всё ещё смотрю на Феликса — и замечаю невероятное! У него на скулах появляются красные пятна. И он… утыкается взглядом в пол.

О, Господи….

— Я писала только о поцелуе, — говорю больше для него, чтобы… чтобы ему не было так уж неловко.

— А было что-то ещё? — спрашивает Вера, и мне кажется, что мужчина краснеет ещё сильнее.

— Нет, — говорю быстро и перевожу её внимание на себя. — Нет, мне… просто стало интересно. Я была инициатором. И Феликс никак на меня не давил.

— Это было важно для вас?

— Да. Очень. Я чувствовала, что… могу сама сделать шаг ему навстречу и не буду за это… наказана продолжением, к которому не готова, — произношу медленно, подбирая слова. — И поняла, что мой шаг не будет воспринят так, как будто… дальше уже всё решено за меня. И… что я готова сделать следующий шаг… на определённых условиях. Наверное.

— Вы помните, что имеете право не торопиться? — спокойно напоминает мне Вера.

— Да, помню. Я не тороплюсь, — смотрю на Феликса, который поднимает на меня глаза.

— Вы сказали об условиях…

— Я выполню любые условия, которые ты назовёшь, — перебивает он Веру, глядя на меня.

— Феликс Эдмундович, это важное намерение, — говорит она спокойно. — Но Аврора должна для начала сформулировать эти условия.

Он словно спохватывается. Чуть сжимает губы, кивает и снова опускает взгляд.

— Да. Извините.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри становится тепло и тревожно одновременно.

— Мне нужно подумать, — говорю тихо.

— Конечно, — кивает Вера. — Вы не обязаны решать это здесь и сразу.

— Но я хочу, — вырывается у меня.

Брови у Феликса ползут вверх, и я чувствую, что теперь уже сама краснею.

— Не прямо сейчас, — добавляю быстро. — Я имею в виду… хочу не отказываться от этой мысли только потому, что она меня смущает.

— Не торопиться — не значит запрещать себе хотеть, — говорит Вера. — Ваши желания естественны. Как и ваши, — кидает взгляд на Феликса. — Вопрос только в том, как вам двигаться дальше так, чтобы желание и безопасность были не вместо друг друга, а вместе. Ответ на этот вопрос вам нужно найти самим.

Аврора

Домой мы возвращаемся молча. Но это другое молчание, не такое, каким было два последних дня. Оно какое-то... наполненное смыслом, живое. Полноценное, как бы странно это ни звучало.

Когда поднимаемся в квартиру, в холле нас встречает Альберт.

— Ты голодна? — Феликс смотрит на меня, и я качаю головой. — Тогда ужин позже, Альберт, — кивает старику, и тот, слегка улыбнувшись, уходит.

Я поворачиваюсь к мужу, но сказать ничего не успеваю.

— Поговорим? — спрашивает он у меня.

— Давай, — отвечаю после паузы.

Не сговариваясь, идём в гостиную — там уж точно атмосфера спокойнее, чем в его кабинете или в спальне. Феликс ждёт, пока я сяду на диван, и только потом усаживается на другой его конец.

— Ты хотел поговорить, — напоминаю ему после нескольких секунд тишины.

— Угу, — кивает он и продолжает молчать.

Я смотрю на него и понимаю, что он действительно не знает, как начать. Не пытается заставить меня нервничать, не ждёт удобного момента, чтобы перехватить разговор — просто не знает.

С Феликсом это выглядит почти неправдоподобно.

— Начни с чего-нибудь простого, — говорю наконец. — Например: «ужасная была встреча у психолога, ни за что туда больше не пойду».

Он поднимает на меня взгляд.

— Ужасная была встреча у психолога, — произносит ровно. — Обязательно пойду ещё.

Давлюсь вздохом, откашливаюсь и ошалело качаю головой.

— Умеешь ты удивлять…

— Это плохо? — напрягается он. — Ты хочешь, чтобы я был максимально предсказуемым?

— Не знаю, — со вздохом опираюсь на спинку дивана, подворачиваю под себя одну ногу, задумываюсь. — С одной стороны, предсказуемость — это хорошо. С другой… так ведь можно и с тоски умереть…

— С тобой мне это не грозит, — внезапно улыбается Феликс. — Стоит только вспомнить ту твою тревожную кнопку.

Фыркаю и смущённо отвожу глаза.

— Что ещё ты купила тогда? Я так и не знаю.

— Пусть это останется частью моей непредсказуемости, — со смешком качаю головой, потом вздыхаю, поднимаю взгляд на Феликса.

Он выглядит уставшим. А я вдруг понимаю, что в последние два дня он в этом своём молчании пытался разобрать внутри себя завалы, которые простояли там чёрт знает сколько, и теперь стоит посреди бардака и не знает, куда его девать.

— Ты не он, ты понимаешь это? — говорю негромко.

Мужчина резко вскидывает на меня взгляд.

— Не надо, — говорит хрипло.