Феликс на секунду закрывает глаза, совсем становясь похожим на гипсовую статую.

— И то мужик наверняка озолотился на этой сцене! — продолжаю резко. — Уверена, твой дед щедро оплатил ему спектакль! Или, может, я должна была тебе что-то объяснять, когда ты стоял там и смотрел на меня, как на шлюху, ни на секунду не засомневавшись в том, что я такая и есть? Или, может, позже — когда спустя два с лишним года мне снова позвонили и потребовали, чтобы я устроилась в твою компанию работать и доставать документы, иначе предыдущая история покажется мне цветочками?! Или когда ты при нашей первой встрече приказал мне встать перед тобой на колени и отработать свои грехи? В какой такой момент я должна была выворачиваться перед тобой наизнанку, Феликс, надеясь, что ты будешь снисходителен, поймёшь и поверишь мне?!

— Я бы тебе не поверил, — говорит он после паузы.

— Разумеется, ты бы мне не поверил, — говорю устало, злость стихает так же внезапно, как и накатила.

Мы сидим молча какое-то время, а потом я тихо спрашиваю:

— Теперь веришь?

— Да.

Он отвечает без паузы, не задумавшись ни на секунду.

— Это хорошо, — вздыхаю тихонько.

— Я хотел жениться на тебе, — слышу вдруг, понимаю глаза на мужчину. — Без договора, — добавляет Феликс. — Просто хотел. Тебя. Без условий. Мне не нужен был договор. Я писал это не для тебя.

— Я не могла этого знать, — говорю, покачав головой. — Я видела твой почерк. Твои правки. Твой дед говорил так уверенно, что спорить с ним было почти невозможно. А ещё… многое действительно совпадало с тем, как ты иногда вёл себя со мной.

— Как я себя вёл?

— Ты был не таким, как сейчас, — опускаю взгляд на свои пальцы. — Не настолько. Но… закрытым. Холодным. Уверенным, что всё знаешь лучше меня. А я… я была в тебя влюблена.

У него вырывается какой-то странный звук, но он молчит, и я договариваю:

— Я была глупой и молодой, я видела… пыталась видеть только хорошее. Мне казалось, что ты просто… сильный. Настоящий мужчина. Но твой дед взял то, что уже было, и повернул так, чтобы я увидела всё с плохой стороны. Тебя увидела с плохой стороны. И у меня… не было доказательств обратному.

Перевожу дыхание.

Жду, что он скажет… что-нибудь.

Но Феликс молча поднимается, делает пару шагов назад. Потом отходит к окну, хотя продолжает стоять ко мне лицом.

— Аврора… — говорит каким-то деревянным тоном. — Я не могу… разговаривать. Сейчас. Извини.

— Ладно, — произношу, растерявшись, неуверенно встаю. — Ладно, я… пойду тогда.

— Спасибо, — слышу в ответ.

Я не понимаю, за что конкретно он благодарит. За то, что всё рассказала? Или за то, что не стала спорить? Но не уточняю — просто выхожу из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Сажусь за свой стол, включаю успевший уйти в спящий режим ноутбук, но ничего не делаю, даже толком не вижу, что у меня на экране.

Не понимаю, что с ним такое… Прислушиваюсь, но в кабинете тихо.

Мне с трудом удаётся сосредоточиться на работе и сделать хоть что-то — и всё равно я постоянно отвлекаюсь. В какой-то момент думаю сходить позвать Еву перекусить — и не сразу вспоминаю, что подруга с мужем сейчас в свадебном путешествии.

Как же мне нужно с кем-нибудь поговорить!

Почему Феликс не может разговаривать со мной? Или не хочет? Ему плохо от того, что я рассказала? Это стало для него неожиданностью? Или я просто подтвердила то, что он и так уже понимал или о чём догадывался?

Я даже собираюсь задать ему эти вопросы, когда Феликс выходит из кабинета вечером — но почему-то не решаюсь.

Он безупречно вежлив, спрашивает, готова ли я ехать домой. Я только киваю — у меня полное ощущение, что каждое слово даётся ему с трудом. В машине мы оба молчим. Молчим и дома. Феликс сразу уходит к себе, ужинаем мы тоже по-отдельности, и мне это уже непривычно, потому что последние две недели он постоянно предлагал есть вместе.

Следующий день не меняет абсолютно ничего. Феликс не избегает меня демонстративно. Это было бы проще. Можно было бы разозлиться, постучать к нему в кабинет, спросить, что происходит… но он ведёт себя вроде бы нормально. Желает мне доброго утра, отвечает, когда я спрашиваю что-то по работе.

Но дальше этого не идёт. Словно внутри у него включился какой-то аварийный режим — минимум слов, минимум действий, никаких лишних движений.

Ещё через день я уже в отчаянии думаю, что надо спросить у Альберта, случалось ли такое раньше и что с этим делать… но Феликс сам нарушает установившуюся между нами тишину.

И совершенно неожиданным для меня образом.

— Ты сегодня едешь к психологу, — говорит, встретив меня в холле перед работой.

— Да, — киваю, неуверенно смотрю на него.

— Я могу поехать с тобой?

— Ты хочешь подождать меня в клинике? — уточняю осторожно.

— Нет, я хотел бы пойти с тобой на совместный сеанс, — произносит он. — Если ты разрешишь.

— Психолога о таком вроде бы надо предупреждать заранее… но, думаю, она согласится, — пожимаю плечами и торопливо добавляю: — Я не против.

Феликс только кивает.

А я весь день пытаюсь решить, насколько это хорошая идея. Просто… слишком многое за последние дни оказалось поднято на поверхность, а я не уверена, что у нас есть силы разбирать это вслух. Особенно у Феликса. И по дороге до клиники уверенности у меня больше не становится, особенно когда исподтишка смотрю на мужчину, который сидит рядом, отстранённо глядя в окно.

Вера Тимофеевна здоровается с нами абсолютно так же, как обычно. Только уточняет, удобно ли нам сидеть так же, как в прошлый раз, и напоминает, что любой из нас в любое время может прервать разговор или попросить паузу.

— С чего вы хотите начать? — спрашивает психолог, глядя на нас.

Я смотрю на Феликса. Он молчит, но не раздражённо и снисходительно, как во время первого сеанса, а так, как будто не до конца понимает, что говорить.

— В понедельник Феликс показал мне старый брачный договор, — говорю первой. — Тот, который его дед когда-то предъявил мне как доказательство, что он… — запинаюсь, почему-то сейчас мне сложнее это произносить. — Что для него я просто часть сделки. Собственность, наверное.

Феликс едва заметно сдвигается в кресле, но не перебивает.

— И вы рассказали, что тогда произошло? — уточняет Вера.

— Да, — киваю в ответ. — Что Арнольд Сергеевич угрожал моей матери и сестре. И велел мне изменить жениху так, чтобы он узнал и разорвал помолвку.

Вера Тимофеевна несколько секунд молчит, не торопясь отвечать.

— То есть тогда вам угрожали, — произносит она наконец. — А вам, — поворачивается к Феликсу, — показали результат этого угрозы, как будто это был свободный выбор вашей невесты.

— Да, — соглашаюсь тихо. — Наверное, так.

— Не наверное, — вдруг произносит Феликс.

Снова смотрю на мужчину рядом со мной. Он сидит очень прямо. Руки сцеплены на коленях. Лицо неподвижное.

— Не наверное, — повторяет он. — Именно так.

Психолог чуть наклоняет голову, спокойно глядя на него.

— Что вы подумали первым, когда услышали это от Авроры? — спрашивает мягко.

Феликс молчит очень долго, но она его не торопит.

— Что должен был понять сразу, — говорит наконец.

— Что именно понять?

— Что моя невеста не сделала бы этого со мной просто так, — выдыхает он.

У меня в груди что-то сжимается.

— Почему тогда не поняли? — уточняет Вера.

Феликс кидает взгляд на меня, потом смотрит на свои руки.

— Потому что хотел поверить в то, что видел.

Я резко поворачиваюсь к нему. Вот уж чего никак не ожидала услышать!

— Ты хотел поверить?! — вырывается у меня.

— Так было проще, — он не поднимает глаз.

— Проще считать меня предательницей?! — в груди становится больно.

— Да.

Вера не вмешивается, и мне приходится самой справляться с тем, что я сейчас услышала.

— Почему? — спрашиваю тихо.

Феликс вскидывает голову и смотрит прямо мне в глаза.