Переливчатый звон колокольчика и лёгкий стук двери застаёт меня врасплох. Кто там такой поздний посетитель…

— Прошу прощения, мы уже закрыты, — говорю рассеянно, не сразу поднимая голову от разложенных на столе документов.

А когда поднимаю….

Застываю, не веря своим глазам.

У входа Феликс.

Растрёпанный, на лице щетина, мятые брюки, рубашка… испачкана она чем-то, что ли? И на руке… кровь?!

— Аврора.

Голос странный. Тихий, сдавленный, как чужой.

Я встаю из-за стола, не до конца осознавая, что делаю, даже не обратив внимания, что скинутые туфли так и остаются валяться на полу.

Меня вдруг затапливает таким счастьем!

Приехал! Он приехал!

А мужчина делает шаг ко мне. Потом ещё один. И ещё.

— Аврора, я приехал просить тебя, — несётся ко мне выдох. — Я приехал… умолять.

Феликс делает ещё один шаг, последний, и я всем существом, по тому, как он двигается, понимаю — он собирается встать на колени.

И тут же, в эту саму секунду осознаю со всей отчётливостью.

Мне не нужно видеть его на коленях.

Зачем? Для чего?

Он здесь, он приехал ко мне, он явно сутки гнал машину из столицы, не спал и не ел, судя по тому, как выглядит сейчас. К чему эти глупые жесты? Чтобы что? Чтобы уязвить человека, которого я люблю? Почувствовать свою власть над ним? Насладиться его покорностью?

Смешно! Феликс — и покорность!

Даже когда он подчинялся мне, он никогда не был покорным.

Просто делал то, о чём его просила я.

Всё это молнией проносится у меня в голове, и я успеваю сдвинуться с места быстрее, чем он. И опускаюсь перед ним на пол сама, сажусь, глядя на него снизу вверх.

И вот теперь он застывает, ошарашенный.

И честно говоря, меня куда больше вознаграждает выражение его лица, которое я вряд ли когда-то ещё увижу. Потому что там есть всё: и вина, и смущение, и растерянность, и явное непонимание, что делать дальше — потому что, видимо, он всё это время ехал сюда с каким-то своим сценарием в голове, а я взяла и опять всё испортила.

Или спасла?

— Не надо так… — ловлю взгляд потемневших глаз, улыбаюсь. — Только не так. Не передо мной. Надо вместе…

И мужчина всё-таки падает на колени, опускаясь ко мне. Тянется руками, всем телом, и я подаюсь вперёд, обнимая его. И тут же нахожу поцелуем его губы.

Он запускает пальцы в мои волосы, тянет их назад, нежно, неуверенно, будто спрашивая — можно ли. И я откидываю голову, подставляя под поцелуи подбородок, шею — такое ощущение, что он не верит и не может насытиться, я не успеваю за тем, где в каждую следующую секунду оказываются его губы.

— Жена моя… — шёпот, страстный, горячий, вибрирующий — и умоляющий одновременно. — Ведьма моя рыжая, жизнь моя, счастье моё… Весь твой! Весь! Всю жизнь на коленях буду стоять! Делай что хочешь, мучай как хочешь, только вернись… будь со мной… будь рядом…

— Буду, — вырывается у меня, и я тут же пугаюсь.

Не его, конечно — а себя. Того, как быстро всё внутри тянется к нему, как будто не было этого месяца боли, развода, ночей, когда я лежала без сна и уговаривала себя не ждать.

Но он здесь.

Настоящий. Растрёпанный, измученный, с кровью на руке, с глазами человека, который не пытается приказывать или решать, который просто просит.

— Буду, я буду… — повторяю тише, дёргая за воротник рубашки, гладя шею, крепкие плечи. — Не надо… — отрываюсь от него, ловлю влажный взгляд тёмных глаз. — Не надо, слышишь? Не надо мне коленей, и мучить я не хочу и не буду! Не для того всё это было между нами, Феликс!

Он кивает, тяжело дыша, вглядывается в моё лицо, гладит мои скулы, щёки, словно хочет убедиться в моей реальности.

— Я изменюсь, — обещает так, как будто клятву на крови даёт. — Я обещаю, Аврора! Я всё сделаю! Психолог, терапия, разговоры, ориентиры, всё, что хочешь, всё, что скажешь… Я люблю тебя.

У меня перехватывает дыхание, я приоткрываю рот, но не могу издать ни звука.

— Я люблю тебя, Аврора, — повторяет он. — Я никого и никогда не любил, я даже не знал… что любовь может быть такой.

— Какой? — выдыхаю беззвучно, на глазах вскипают слёзы, моргаю, чувствуя горячие дорожки.

— У любви твоё лицо, — Феликс проводит пальцами, стирая влажные следы с моих щёк. — Я не могу представить никого другого, любимая… только тебя.

У меня снова срывается дыхание, а он смотрит так, как будто боится, что я исчезну, стоит ему моргнуть.

— Я не умею любить правильно, — продолжает тише. — Я не прошу тебя забыть то, что было. И не прошу сделать вид, что ничего не было. Я не имею права. Но я прошу тебя вернуться… не потому, что я не могу без тебя — хотя я не могу. Но это моя проблема, а не твоя обязанность. Вернись, только если сама захочешь. Если сможешь выбрать меня снова.

— Не бывает правильной и неправильной любви, — качаю головой, вглядываясь ему в глаза. — Она либо есть… либо её нет. А у нас она… есть, — выдыхаю последнее слово. — Я тоже люблю тебя.

Феликс перестаёт дышать. Взгляд мечется, пытаясь разглядеть на моём лице… что? Правду?

— И я… тебя люблю, — повторяет, как будто заново впервые произнося эти слова. — И хочу… то есть прошу, чтобы ты стала моей женой.

Не удержавшись, медленно качаю головой.

Он бледнеет.

— Нет? — спрашивает почти беззвучно.

— Не так быстро, — отвечаю мягко. — Давай сначала… поучимся быть честными друг с другом? Оба.

Он несколько секунд смотрит на меня, а потом кивает.

— Хорошо.

— Правда хорошо?

— Нет, — вздыхает Феликс. — Я хочу увезти тебя прямо сейчас, снова жениться на тебе завтра утром и поставить вокруг этой кофейни охрану размером с небольшой полк.

Я всхлипываю и неожиданно смеюсь.

— Но не сделаю! — добавляет быстро и почти испуганно он. — Ничего из этого не сделаю без твоего согласия.

— Вот теперь хорошо, — киваю и снова тянусь к его губам.

— Но хотя бы в столицу со мной ты вернёшься? — спрашивает он невнятно, уже начиная целовать меня так, что мне дыхания не хватает, а внизу живота закручивается знакомое желание.

— Я подумаю… очень серьёзно… обещаю.

— Договорились, — он снова склоняется к моим губам.

В столицу я всё-таки возвращаюсь не сразу. В конце концов, закрывать только что открывшуюся кофейню, которая вполне может приносить хороший доход — глупо. Поэтому решаю все вопросы, нахожу управляющую… и только потом, уже сидя в самолёте, понимаю — я действительно хочу вернуться.

И возвращаюсь.

К тому, кого люблю.

В зале Совета директоров стояла напряжённая тишина. Члены Совета, сидящие сейчас здесь, и так тряслись на протяжении последних долгих недель — после недавних событий каждое очередное заседание могло стать сюрпризом в виде отсутствия привычных лиц на привычных местах…. при этом не было никаких гарантий, что и твоё место останется за тобой!

А теперь глава объявил о начале развития нового направления, которое предполагало большие расходы — и снижение доходов большей части представителей Совета. В перспективе оно, конечно, могло принести значительно больше… но это же в перспективе! А лишаться кормушки сейчас никому не хотелось!

Но возражать члены Совета не смели. Только исподтишка смотрели то на Феликса, сидящего с каменным лицом, то на Марка Резанова с практически идентичным выражением. Если бы второго увидела сейчас его жена, она бы, усмехнувшись, сразу сказала, что он ехидно наслаждается происходящим. Но таких знатоков физиогномики второго по важности человека в компании в зале не было.

Наконец финансовый директор, кашлянув, начал:

— Феликс Эдмундович, если вы не возражаете, мы можем всесторонне рассмотреть этот вопрос, не принимая пока окончательного решения, и максимально быстро вернёмся к повторным обсуждениям…

По губам Феликса скользнула такая усмешка, что директор с трудом удержался, чтобы не ослабить воротник рубашки под узлом галстука.

Когда он недавно перешёл сюда на работу, его не предупреждали, что работать придётся… вот с этим!