— Я — больше, чем человек! — прохрипел он, пытаясь сбросить меня с себя, его лицо исказилось гримасой ненависти и страха, и он уже не был тем величественным Сулейманом Черчесовым, перед которым трепетали министры и олигархи — он был просто старым, больным, одержимым зверем… — Я — бог в этом мире! И ты… ты просто ошибка, которую я должен был исправить еще в утробе, пока ты не родился, пока не стал тем, кого я презираю всем сердцем!

Он дернулся с неожиданной для его возраста силой, и я отлетел в сторону, больно ударившись плечом о гнилую дверь сортира — дерево с треском подалась, и я провалился внутрь, чувствуя, как вонь и сырость окутывают меня с головой, как гнилые доски впиваются в спину, но я не остановился, я выскочил, схватил его за пиджак и снова швырнул на землю — теперь уже без слов, только удары, глухие, тяжелые, отчаянные, каждый из которых был пропитан годами боли, которую он причинял мне и всем, кого я любил.

— Ты — чудовище! — орал я, нанося удар за ударом, чувствуя, как мои костяшки разбиваются о его лицо, как кровь смешивается с грязью, как его дыхание становится прерывистым, как он пытается защищаться, но я не даю ему ни секунды передышки. — Ты разрушил мою жизнь! Ты разрушил жизнь Дагмары! Ты разрушил жизни всех, кто был рядом с тобой! За что ты так ненавидишь нас?! За то, что мы не такие, как ты?! За то, что мы умеем любить?!

— Ты ничего не знаешь о любви, щенок! — прохрипел он. Его рука метнулась к моему горлу, сжимая с такой силой, что перед глазами поплыли темные пятна. — Я любил Марджану! Я любил ее так, как ты никогда не сможешь полюбить! Я бы все отдал за нее, весь мир, все деньги…

— Вранье! Именно потому, что ради нее ты не осмелился отказаться от власти и денег, ты ее и потерял! Ты сам это понимаешь! И потому не можешь это простить. Ни себе, ни окружающему тебя миру!

Я рванулся, сбрасывая его руки, и мы покатились по земле, сцепившись, как два диких зверя, забыв о том, что мы отец и сын, что между нами должна быть кровная связь, а не только кровь, пролитая в этой грязи…

— Дагмара моя! — заревел он, — И ты ее у меня не отнимешь! Ребенок, которого она носит, — мой! Он будет моим сыном, моим наследником, моим продолжением! А ты… ты просто грязь под моими ногами, ошибка, которую я должен был исправить!

Он рванул меня на себя, я почувствовал, как земля уходит из-под ног, как край обрыва, который мы не заметили в этой безумной борьбе, приближается с пугающей быстротой.

— Нет! — крикнул я, пытаясь ухватиться хоть за что-то, нависая над пропастью. Ладони царапались о камни. Пульс клокотал в горле, так же его царапая.

Я все же зацепился руками за что-то — корни, камни, выступ — и повис над пропастью, чувствуя, как пальцы разжимаются, как сила покидает меня, как внизу шумит Молочная река, холодная и быстрая, готовая принять меня в свои ледяные объятия…

— Держись, держись, — прошептал я сам себе, пытаясь найти опору ногами, но склон был слишком крутым, камни слишком скользкими, и я чувствовал, как мои пальцы медленно, неумолимо разжимаются.

Сулейман стоял на краю обрыва, тяжело дыша, его лицо было разбито и залито кровью, но в глазах горел огонь — огонь ненависти, огонь торжества, огонь безумия…

— Вот так, сынок, — прошептал он. Его голос стал тихим, почти ласковым. — Так и должно было случиться. Ты слишком долго был проблемой, которую я не мог решить. Но теперь все кончено…

Я хотел что-то сказать, хотел проклясть его, хотел сказать, что все равно выживу, что вернусь и уничтожу его, но сил не было — я чувствовал, как последние остатки энергии уходят, как руки немеют, как внизу, подо мной, ревет и пенится вода, готовая принять меня в свой холодный плен.

Прикрыла глаза и…

Образ Дагмары предстал таким четким, таким ярким…

Я подумал о ее улыбке, о ее глазах, о ее руках… Нет, я жизнь отдам, только чтобы она была счастлива… Чтобы мы были счастливы.

С нечеловеческим криком я подался вперед, группируясь, и ухватился за ноги Сулеймана, сбивая его на каменистую землю.

Тот заматерился и попытался отпрянуть, но я не дал. Я рванул сильнее, получая преимущество и теперь уже сам нависая над ним.

— И что ты сделаешь? — усмехнулся он, сипло и жестко, — трус…

Все, что произошло дальше, было таким быстрым, что мне потом сложно было сопоставить все действия…

Он снова попытался сделать бросок, скинув меня с себя, но я лишь сильнее впился руками в его глотку, ударил ногой, толкнул и…

Сулейман не кричал, когда падал в обрыв. Он даже руками не мотал, как обычные люди… Он… Он просто падал, пока вода не поглотила его тело.

В ушах звенело.

Я смотрел вниз, переводил глаза на свои руки, которые были в его крови…

Только что я убил собственного отца…

Я скинул его в обрыв…

Потому что иначе он бы скинул не только меня…

Господи…

Провел по лицу, чувствуя, как во всем теле нарастает дрожь…

Вся моя жизнь, с раннего детства, пролетела перед глазами…

Я убил отца…

Я убил отца…

— Ренат, — услышал со стороны чащобы женский голос и обернулся.

Ко мне из мрака леса вышла Карина. Ее лицо было бледным. В глазах стояли слезы. Она все видела…

Несколько минут мы так и стояли, смотря друг на друга. Брат и сестра. Оба по-своему несчастные, об по-своему испорченные, оба по-своему так и оставшиеся с детскими невылеченными травмами на фоне ранней смерти матери и деспота-отца. Тень надвигающегося вечера легла на ее лицо и оно вдруг показалось мне настолько разительно, настолько сильно похожим на отцовское… В этом и была вся трагедия нашей ситуации. Как бы мы его ни ненавидели, как бы больно он ни пытался нам сделать, мы были его детьми. В то время, как он в душе, возможно, так и не принял ни одного из нас. Маниакальное желание получить только лучшее, жестокость, закаленная его непростым путем на вершину, сделали его нетерпимым не только к своим промахам и неудачам. Они сделали его каменным в отношении тех, кому обычно прощается все… Дети никогда не были слабостью Сулеймана. Вот еще один шокирующий секрет его жизни…

Она походит к обрыву и смотрит вниз, на бушующую реку. У меня в ушах гул. То ли это от потока воды, то ли кровь так шумит в венах.

— Надо позвать спасателей, возможно, его еще можно спасти… Или…

Она вдруг кладет руку на мое плечо, словно бы тормозя мои хаотичные движения.

— Не надо… — голос тихий, почти заговорщицкий…

— Он наверняка погиб еще тогда, когда только сорвался. Говорят, при падении с высоты умирают от разрыва сердца, а не от удара. А у него… все к этому было расположено…

Он и правда летел, не шевелясь уже… Словно бы либо уже умер, либо принял свою участь… Но последнее настолько не про Сулеймана…

— Интересно, когда он летел, бился о скалы? — спрашивает она, продолжая смотреть вниз.

Я молчу… От шока сам не помню, как это было… Наверное, бился, иначе нельзя…

— Они тут все в дерьме… С туалета экскременты ведь туда падают…

Я пораженно перевел глаза на нее. С Кариной все нормально? Почему она это говорит сейчас? О чем думает?

— Какой бесславный конец… — продолжает она задумчиво, — упасть с вершины, обмазавшись старым дерьмом… Оказаться в потоке реки, чтобы твое тело унесло, а когда его найдут, им наверняка уже полакомятся рыбы и дикие звери… Его поймает какая-нибудь завалявшаяся толстая ветка… И его распухший труп будет болтаться, терзаемый яростными потоками воды…

— Карина… — теперь уже я опустил руку на ее плечо, заставляя поднять на меня глаза.

— Все нормально, Ренат, — произнесла она и слабо улыбнулась, — ты хоть понимаешь, что сейчас произошло? Мы освободились от него… Деспот пал… Ты… ты…

— Я убийца… — произнес я твердо, понимая, что хоть и готов нести ответственность, все равно… не жалею…

Взялся за голову, сжал. До чего же мы пали… Не жалеть о том, что убил собственного отца…

— Нет, — произносит она твердо и снова цепляет своими глазами мои, не отпуская, — никто не узнает…