— Глупенькая Дагмара, — обходит меня по кругу Карина. Смотрит уничижительно. Еще бы. Я совершенно голая. Прикрытая одной простыней, сорванной с кровати. Окровавленной простыней после нашей первой брачной ночи с Ренатом, — попалась, пташка…

— О чем ты? Где мой муж?! — нервы сдают. Потому что я не могу понять, что делает вломившаяся в нашу комнату с раннего утра его сестра.

Она злобно усмехается.

— Ты реально решила, что такой, как Ренат, богатый, красивый, статусный, женится на такой, как ты, бедная родственница? Нелепая бесприданница из аула, которую приютили в этом доме из жалости? Ваш брак был постановкой, нелепая! Никах зачитал никакой не кади, а актер! И свидетели — дружки Рената, с которым он любит по бабам шастать…

Она говорит каждое слово — словно бы камнями забивает… Удар за ударом… Потом встает прямо напротив меня, смотрит в глаза.

— Ренат просто очень хотел тебя трахнуть, Дагмара. Но он же не насильник… Вот и придумал оригинальный способ тобой насладиться… Разумеется, вы не женаты… Наш отец никогда не согласился бы на брак с такой, как ты…

То есть все это было спектаклем? Его предложение руки и сердца, наш обряд никаха, его признания…

— Что ты говоришь? Ты лжешь? — отступаю назад. В ушах звенит. Мне физически плохо. Не верю… Не верю… Его глаза, его сердцебиение, его шепот и признания ночью…

— Не будь дурой. И так уже облажалась — дальше некуда. Его тут нет. Сделал дело — и свалил. Папа отправил Рената в командировку в Москву. Кстати, там живет та, кто станет его настоящей женой. Одна из наших соседок по Барвихе, дочь главы нашей общины. А ты… — она снова уничижительно хмыкает, — Ренат просил меня тебе передать правду, милая. И что он добрый парень и оставит тебя при себе постельной игрушкой… Грелкой… пока не надоешь, разумеется. У него таких до тебя было столько…

Она звонко смеется, разворачивается и выходит, как хозяйка жизни.

Она и есть хозяйка. Это дом семьи Черчесовых. Ее дом. Ее родного брата Рената. Их грозного молчаливого отца, смотрящего сквозь меня, словно бы я не существую, с того дня, как меня полгода назад отправили сюда родственники из села после смерти бабушки, которая единственная меня и воспитывала.

Бедная родственница. Бесприданница… Так называли меня за спиной. А в лицо смотрели с презрением и… завистью. Потому что отсутствие денег на моем счете было обратно пропорционально моей очевидной, кричащей красоте…

— Красота женщины — дикий зверь, которого всевышний поселил в одном теле с ее душой, — говорила мне бабушка, — если ты не приручишь его, он убьет твою душу жестоко, беспощадно, терзая… Но если сможешь укротить — он станет твоим идеальным оружием. И тогда жестокой, беспощадной и терзающей станешь ты сама, женщина… Какой путь выберешь ты, Дагмара?

Я не выбирала своего пути. Его выбрали за меня. Те, кто решил, что им дозволено. Но я оказалась сильнее…

В то утро я проснулась от запаха хвороста. Бабушка пекла его с вечера, но запах, сладкий, домашний запах, все еще витал в воздухе, смешиваясь с горной свежестью, врывающейся в приоткрытое окно. Я лежала, глядя в побеленный потолок, и считала удары своего сердца. Семнадцать лет. Семнадцать весен. И каждый раз праздник Весны был для меня чем-то большим, чем просто день в календаре.

Это был день, когда мир надевал лучшие одежды.

— Дагмара! — голос бабушки ворвался в мои мысли, как утренний азан — требовательно и нежно одновременно. — Вставай, джейранчик мой (прим. ласковое название грациозной газели). Солнце уже выше гор, а ты все лежишь. В такой день нельзя просыпать счастье!

Я улыбнулась, потянулась, чувствуя, как хрустят косточки после долгой ночи. Счастье… Бабушка верила, что его можно проспать, пропустить, не заметить. Она верила, что счастье — это гость, который стучится ровно один раз, и если ты не откроешь, он уйдет к соседям.

Я встала, накинула легкий халат поверх ночной рубашки и подошла к окну. Село просыпалось. Улицы уже наполнялись людьми — женщины в ярких платках несли корзины с угощениями, мужчины тащили шесты для соревнований, дети носились между домами с визгом, похожим на птичий гомон… А высоко над всем этим, над крышами и деревьями, над рекой и ущельем, стояли горы. Вечные, молчаливые, укутанные в снежные шапки, которые только начинали таять под ласковым весенним солнцем. Наши известные соседи. Союзники. Защитники. Место силы каждого горца, куда бы судьба его ни занесла, в какие бы городские джунгли ни заселила…

Сегодня был день Яран Сувар. Праздник весны. Праздник, когда даже старики забывают о возрасте и танцуют, когда девушки надевают самые красивые платья, а парни — самые лихие черкески, когда воздух пахнет надеждой, а река, освободившаяся ото льда, несет свои воды быстрее, словно тоже торопится жить...

Бабушка уже хлопотала у печи, когда я спустилась. Она обернулась, и ее глаза — темные, как спелый чернослив, лучистые и добрые — осветили всю кухню.

— Иди сюда, красавица моя, — позвала она, и я подошла, уткнулась носом в ее плечо, вдохнула запах муки, тепла и вечности. — Сегодня особенный день, Дагмара. Ты чувствуешь?

— Чувствую, ба, — прошептала я. — Воздух другой. Прозрачнее, что ли…

По телу пробежал инстинктивный озноб предвкушения…

— Это души предков спускаются с гор посмотреть на нас, — ответила она, гладя меня по голове. — Они хотят увидеть, как мы помним их, как чтим обычаи, как радуемся жизни. Не подведи их, джейранчик.

Я оделась тщательно, как учила бабушка. Белое платье — длинное, струящееся, с вышивкой на груди и рукавах, которую она сама делала прошлой зимой долгими вечерами. Тонкий серебряный пояс, подарок матери, которую я почти не помнила. Платок — легкий, почти прозрачный, расшитый бисером, я накинула на волосы, но не стала завязывать туго, пусть ветер играет. Так было у нас модно, у девушек селения. Единственный способ почувствовать себя игривыми в суровых рамках приличий нашего строгого общества…

Бабуля не одобрила бы, но пока она не видела, я быстро схватила с кухонного стола спелую малину и быстро натерла ею губы. Если заметит и наругает, прикинусь дурочкой и скажу, что это я ягод переела, а если нет, если повезет, то буду с яркими губками…

Посмотрела на свое отражение… В зеркале отражалась незнакомка. Большеглазая, с кожей цвета слоновой кости, с длинной черной косой, перекинутой через плечо, и губами, которые бабушка называла «спелыми, ягодами». Я смотрела на себя и не понимала, откуда во мне это? Кто дал мне эти скулы, этот изгиб бровей, эту тонкую талию, которую мог бы обхватить мужчина двумя ладонями? Я была красивой, объективно. Сложно было не признать. Но принесет ли мне эта красота счастья?

— Красота женщины — дикий зверь, — шепнула я вслед за бабушкой ее навет, и зеркало ответило мне испуганным взглядом собственного отражения...

Площадь гудела. Весь аул собрался у мечети, откуда начиналось шествие. Старики в белых папахах сидели на почетных местах, покуривая трубки и переговариваясь о чем-то важном. Женщины постарше суетились с угощениями, молодежь толпилась отдельно — парни кучковались у старого платана, девушки — чуть поодаль, стреляя глазами в их сторону…

Я стояла с подругами — Зариной и Патимат, которые уже который год мечтали выскочить замуж и никак не могли дождаться сватов. Зарина дергала меня за рукав:

— Дагмара, смотри, вон Асланбек на тебя смотрит! Опять!

— Пусть смотрит, — отмахнулась я. Этот противный долговязый одноклассник начинал уже бесить. Таскался за мной по пятам. А у самого с пятого класса сестра троюродная засватана…

— А вон те, приезжие, видели? — Патимат кивнула в сторону группы мужчин, стоявших чуть поодаль, в тени старого дуба. — Говорят, из самой Москвы приехали. Черчесовы.

— Ооо, те самые Черчесовы? — восторженно подхватила Зарина, — так им тут все и принадлежит… Отец семейства весь аул на свои деньги обеспечивает, молодец. И детям помогает, и старикам, и мужчинам рабочие места на пилораме организовал. И даже стипендии талантливым ученикам в городе оплачивает!