А я не смогу ответить. Потому что сама не знаю.

«Мы еще встретимся».

Я поверила ему тогда. Поверила каждой клеткой, каждой каплей крови, каждой частичкой своей глупой, наивной молодой души.

Я не знала, что встреча эта случится уже завтра. Что в машине его отца я буду ехать в Москву, сжимая в руках маленькую сумку и бабушкин платок, мокрый от моих слез. Что бабушка не станет, и мир рухнет в одну секунду. Что эти богатые дальние родственники Черчесовы, заберут меня, потому что «так надо», потому что «не оставлять же девочку сиротой», потому что «стыдно перед людьми»…

Я не знала, что через сутки я войду в его дом. В дом Рената Черчесова. Что увижу его вновь так скоро…

Кто бы тогда сказал мне, глупой горной девочке в белом платье, что ждет меня впереди…

Что красный цвет его черкески — это цвет моей крови, которую он будет выкачивать из моей израненной души по капле, не замечая…

Что его улыбка — это смертельная ловушка.

Что его слова — это сладкий яд…

Что я полюблю его так, как умеют любить только те, кому терять уже нечего.

Кто бы сказал мне тогда...

Но горы молчали. Родник журчал. А бабушка уже не дышала в своем старом доме, успев подарить мне последнее утро счастья перед долгой, долгой ночью…

Дом Черчесовых предстал именно таким, каким я себе его и представляла... Какими только и должны быть богатых людей. Очень — очень богатых… Огромный, холодный, пахнущий деревом и воском, он высился на склоне, а у них в собственности было несколько гектар земли в Николиной Горе, как я потом узнаю, одном из самых престижных загородных поселков Подмосковья, словно средневековый замок, построенный современными архитекторами. Три этажа, камень, стекло, балконы с резными перилами, башня с флюгером в виде волка — тотема рода Черчесовых. Даже вдали от родной республики Сулейман Рашидович, глава этого дома, хотел сохранить свои корни, гордился ими…

Теперь я стояла на пороге. С сумкой в одной руке и бабушкиным платком, скомканным в другой.

— Проходи, — женщина в строгом сером платье, открывшая дверь и принявшая меня с порога, смотрела на меня без интереса, как на вещь, которую нужно принять и разместить. — Я Зарема, экономка. Твои вещи потом разберешь. Сначала покажу комнату и как тут у нас все устроено.

Вещи… У меня не было вещей. Была старая сумка с двумя сменами белья, бабушкиной шалью, ее молитвенным ковриком и потрепанной книгой стихов, которую она читала мне перед сном. Это были стихи Эфенди Капиева. Нашего национального поэта. Любовь к его лирике передалась от бабушки и мне…

Я перешагнула порог. Внутри было еще холоднее, чем снаружи, хотя на улице уже припекало весеннее солнце. Или это мне было холодно от всего, что случилось…

Похороны были вчера. Быстрые, как того требует обычай, многолюдные, чужие. Бабушку хоронили почти всем аулом — ее любили, уважали, приходили прощаться. А потом ко мне подошел Сулейман Черчесов — огромный, с подернутыми сединой висками, с лицом, высеченным из горной породы, и глазами, в которых невозможно было прочесть ничего. Он был похож на своего сына Рената. Той же породы, словно бы отлитый из стали. Такой же статный. И очень пугающий своей важностью…

— Ты поедешь с нами, девочка, — сказал он. Не спросил. Не предложил. Просто поставил перед фактом. — Мы формально твои родственники. Дальние, но по крови. Не оставлять же тебя одну. Бабушка твоя была достойной женщиной, не посрамим ее память. И перед твоим отцом я в долгу. Он был моим телохранителем. Из тех, на которых всегда можно было положиться, потому что в нас текла одна кровь.

— Куда поеду? — сначала даже не поверила, что осмелилась задать ему вопрос, посмотреть на него…

— В Москву, — пожал он плечами. Так обыденно, так буднично… Словно бы еще сутки назад эта самая Москва не казалась дальше Луны, что в наших горах была так близко, что казалось, можно протянуть руку и сорвать ее с неба…

— В городе будешь жить, эти несколько месяцев доучишься в школе, а потом поступишь в институт, туда, где моя дочь учится. Она всего на год старше, Карина. Подружитесь…

Внутри клокотал шок и панике. Институт?! В Москве?! Я о таком даже помыслить не могла! Внутри было столько страха, что он даже горе мое перебивал.

Я не посмела отказать. Кто я такая, чтобы перечить старшему, главе тухума, человеку, на которого весь аул молится? Да и куда мне было идти? Дом бабушки... он уже не был моим. Его заберут другие родственники, которым он нужнее.

И вот я здесь…

Зарема вела меня по длинному коридору с высокими потолками. Пол был выложен темным камнем, стены увешаны картинами в тяжелых рамах — горы, аулы, старики в папахах… И снова отсылка к родине… Чужие лица, чужая жизнь. Мои шаги тонули в толстом ворсе ковров, и от этого беззвучия становилось еще страшнее…

— Твоя комната на третьем этаже, — бросила экономка через плечо. — Рядом с комнатами для прислуги, но отдельная. Госпожа Карина настояла, чтобы ты не путалась под ногами у семьи…

Карина… Внутри что-то царапнуло. А вот и первая весточка… А Сулейман Рашидович решил, что мы подружимся. Смешно… Такие, как она, городские и богатые, разве с такими, как я дружат?!

Мы поднялись на лифте — я никогда раньше не ездила на лифте, и меня чуть не вывернуло от резкого движения вверх. Зарема открыла дверь в конце узкого коридора.

Комната оказалась маленькой, но чистой и даже уютной... Узкая кровать, застеленная бельем, платяной шкаф, письменный стол у окна, выходящего на задний двор и лес. Ничего лишнего. А еще была своя крошечная ванная, и это показалось мне чудом. У нас уборная была на улице. Над обрывом, а купались мы на кухне, ставя посреди помещения большой чан и доливая туда заранее нагретую на огне в ведре воду… У бабушки не было денег на котел.

— Ужин в семь на общей кухне для персонала, — отчеканила Зарема. — Господа едят отдельно. Ты будешь есть с нами. Так тоже господа Карина распорядилась. Вопросы?

— У… Сулеймана Рашидовича есть жена? — я спросила не из праздного любопытства. Просто по нашим традициям было странно, что именно дочь тут словно бы хозяйка.

Зарема окатила меня презрительным взглядом.

— Девочка, сплетни и пересуды в этом доме не любят. На твой вопрос отвечу в первый и последний раз. Резеда Султановна умерла десять лет назад. Больше порог этого дома другая женщина не переступала. У Сулеймана Рашидовича три сына — Ренат, Гамзат и Махач. И младшая дочь, Карина. Она тут, разумеется, в роли хозяйки, пока замуж не вышла…

— Спасибо, я поняла…

— Хорошо, — она сухо кивнула, — Располагайся. Завтра отведу тебя в школу, договорилась уже. Форму потом купим.

Уже на выходе она развернулась ко мне.

— Дагмара, послушай. Я вижу, ты девушка хорошая и неиспорченная. Жизни городской не знаешь. Я сама когда-то такая была. И хорошо, что ты тут, среди нас. Не надо тебе к ним, — на последних словах голос ее сел, — мой тебе совет. Ты уши не развешивай и сама ничего лишнего не спрашивай. А вот в глаза смотри в оба и… Если что, включай голову. У тебя кроме головы никакой защиты не будет в этом доме… А для девушки тут опасностей может быть много… Держись подальше от детей Черчесова… Особенно от Карины и Рената, Дагмара.

Когда услышала имя Рената, вздрогнула… Он же тут! В Москве! Мы будем жить под одной крышей?! Аллах, я только сейчас это осознала…

Зарема ушла. Внутри все пульсировало от шока и неверия.

Эмоции захлестывали, нужно было остаться одной…

Сначала просто стояла посреди комнаты, боясь пошевелиться, боясь дышать, бояться осознать, где я и что со мной… Потом медленно опустила сумку на пол, подошла к окну и уткнулась лбом в холодное стекло.

Снег… Уже умирающий, покрытый ледянистым настом, голые стволы деревьев, вороны на ветках... Совсем другой пейзаж. Не тот, что у нас в горах…

Горло сковали тиски. Грудь — невырвавшиеся рядыния.

Тоска... Она нахлынула не сразу, а исподволь, как горная река в половодье — сначала тихо журчит где-то внизу, а потом раз — и сносит все на своем пути.