— Зачем? — не понимала я.

Он усмехнулся.

— Ренат в доме и его комната совсем рядом. Я хочу, чтобы после сегодняшней ночи у его иллюзий не осталось даже осколков…

Я люблю это девушку.

Я люблю эту женщину.

Мою женщину.

Не знаю, как там устроено на небе, но сомнений в том, что она была создана для меня, что она была послана мне, что та встреча в селе, в день праздника, когда я танцевал для нее, а она танцевала для меня, когда ритм течения реки и эхо гор, словно бы, повторяли наши с ней сердцебиения в унисон, была предопределена, у меня не было.

Я хотел долго нежиться с ней в постели после всего того сокрушительно прекрасного, неотвратимого, сакрально предопределенного судьбой, что было между нами ночью, но количество пропущенных вызовов на телефоне говорило о том, что произошел тотальный капец.

Карина могла проговориться. Я знаю ее. Она на самом деле крайне ссыкливая и в целом то, что пошла со мной на сговор, было связано с ее опасениями за свою шкуру из-за интрижки с садовником. Но факт того, что звонил друг Тимур, с которым у меня было крайне непростое дело, связанное с общим врагом, Капиевым, говорило о том, что ситуация несколько более серьезная...

Около трех месяцев назад, когда был в Эмиратах, я принял участие в довольно непростом деле на территории третьей страны. По сути совершил правонарушение довольно крупного масштаба, с похищением человека, с подлогом и шантажом. Руководствовался чисто благими намерениями.

Женщина Тимура была в опасности. В опасности из-за человека, ставшего костью в горле у нас всех... С Камиловым мы не первый год мутили свое дело в заливе. Я всеми силами пытался организовать бизнес так, чтобы не зависеть от отца и его воли, а в ситуации с Дагмарой это стало и вовсе важным.

Я хотел сразу дать ей комфортную красивую жизнь, хотел баловать и приручать. Красавица сама пока не понимала, в какую сокрушительно прекрасную женщину превратится. Она была алмазом, который даже при самой простой огранке даст фору любому эксклюзивному украшению. А на такие драгоценности всегда дикий спрос, даже если они кому-то принадлежат.

А если они еще и принадлежат тому, кто не может дать этим драгоценностям достойную охрану и уход, дело труба.

Отец не примет мой союз, я понимал это прекрасно. Не только из-за семьи Малихи, на которую возлагал большие надежды и которая, к слову, должна была стать гарантом сохранности и неприкосновенности нашего капитала в схватке с врагом Капиевым. Он не примет его потому, что я пошел против его воли. Сулейман авторитарен и не терпит игр за спиной. И ни меня, ни Дагмару он не пощадит, если узнает.

Действовать нужно было быстро. Помогая Тимуру, я стремился решиться сразу две проблемы, убрать угрозу нашему разрастающемуся делу в Заливе, с одной стороны, и подать голову Капиева отцу, с другой. Возможно, тогда бы его гнев не был бы столь всепоглощающим. Да и разрыв с Малихой воспринимался бы менее апокалиптично...

Но то, что Тимур разыскивал меня всю ночь, пока я был совершенно отключен от реальности, говорило об обратном...

— Слушаю... — спросил я сипло, выйдя на террасу, чтобы не разбудить спустившегося с небес в мою постель ангела.

— Дело труба, брат. Сорри, что дергаю, но... У меня обыски. В дом к отцу тоже пришли. И даже по семье Алии отрикошетило. Адвокат через взятку смог узнать, что Капиев подсуетился и зашел через своих людей в органах. Они завтра будут с обыском и у твоего отца... Конченый старый козел решил дать последний отчаянный бой...

Я заматерился, закатив глаза...

Не кстати это все было сейчас, не кстати...

— Сейчас перезвоню, — произнес я, увидев параллельный вызов от отца, который сейчас был в республике, решал вопросы с паводками, переросшими в стихийные бедствия.

— Быстро ноги в руки, Ренат, и пи...й сюда! — закричал он грозно без приветствия, услышав мой голос, — ты какого черта не сказал мне, что вы с Камиловым учинили три месяца назад в Катаре?! Ты хоть понимаешь, что у меня завтра будет по всем фронтам?! Быстро! Самолет заведенный уже во

Внуково! Чтобы к полудню твоя задница была здесь, сукин сын!

Он бросил трубку. Я уставился на нее. В ушах ритмично пульсировала кровь, отражая дикий пульс.

Я влип. По уши... Как минимум потому, что все резко пошло не по плану...

Быстро перекурил. Обернулся назад, смотря на прекрасную Дагмару, которая лежала в теплой постели, куда отчаянно хотелось нырнуть.

Она уже моя.

Вчера мы стали мужем и женой.

И плевать на все. Как только увижу отца, сразу ему все вывалю. Все равно хуже уже не будет.

Мы уже на войне...

А война, что называется, запускает в действие совершенно иное правовое поле...

Я быстро оделся. Не стал ее будить. Провел по идеальному телу максимально невесомо, нежно, не желая будить. На моем лице была написана вся паника мира, и вовлекать ее в эти проблемы не хотелось совершенно.

Дагмара и так дико боится того, что мы сделали. Знание ею сейчас других обстоятельств может заставить ее накрутить себя до дикой паники.

Уже из машины быстро набрал Карину, которая на удивление ответила быстро. Про проблемы отца она уже знала, наверное, дело в этом.

Попросил ее поехать за Дагмарой, сказать ей, что я срочно вылетел к отцу из-за ситуации с паводками, сказал, чтобы не везла ее в дом отца, а разметила в моей секретной квартире в Зиларте, которую я приобрел буквально месяц назад на заработанные в доле с Тимуром деньги, специально для нас. Красивое, уютное и очень стильное первое гнездышко. С огромной кроватью, панорамными окнами с видом на Москву-реку, стильной кофейней внизу и большой набережной для прогулок. Я хочу делить с ней все свои вечера, все свои утра. Хочу засыпать и просыпаться с ее улыбкой...

Всего ничего, Ренат... Всего ничего...

Такие кризисы обычно и позволяют решать подспудно другие вопросы.

Нет худа без добра.

Добрался я относительно быстро.

И даже в офис к отцу приехал из аэропорта всего за пятнадцать минут...

Я помню его взгляд в момент, когда я без стука зашел внутрь.

Помню взгляды братьев...

На всю жизнь запомню.

Это были глаза людей, глубоко и безвозвратно во мне разочаровавшихся.

И в тот момент живот скрутило от догадки о том, что не мой произвол в отношении урода Капиева, которого отец сам хотел завалить, сейчас было причиной этого взгляда.

Отец встал, когда я шел к столу.

Встал и оказался рядом со мной через три шага посередине комнаты.

А дальше была оплеуха, от которой зарябило в глазах.

— Щенок... — прошипел он, — паршивая псина, которая решила, что он может обыграть собственного отца...

Мы смотрели в глаза друг друга и в этот момент между нами зарождалось нечто новое. Ненависть. Лютая, непреодолимая ненависть, затмевающая все.

Раньше я мог быть зол на отца, раздражен, тяготился его авторитаризмом и постоянным давлением на себя, я даже испытывал гребанную созависимости и загонялся на тему того, как угодить ему, чтобы не видеть этот вечно надменно-снисходительный блеск в глазах. Сейчас там была только свежая, лютая ненависть…

— Я люблю ее. И мне плевать на твое мнение. Я говорил, что сделаю ее своей. Ничего нового в новости, которую тебе принесла на хвосте сорока, нет...

Братья сидели с каменными лицами, потупив глаза в пол.

Гребанные предатели.

Они никогда меня не понимали.

Всегда плясали под его дудку. Всегда хотели угодить...

Это я урод семейства, да. Это я ничтожество.

Так пустите меня по миру, плевать...

Сулейман не церемонился. Схватил меня за ворот футболки и дернул на себя.

— Тварь! Это ж надо, так опозорить меня перед всей республикой!

Конченый!

— Ничего не изменится, отец! Дагмара моя жена! Прими это! — я старался не поднимать руку в ответ. Если бы я сделал это, Рубикон был бы перейден.

Мы бы навсегда стали друг другу врагами.