— Мразь… — выплюнула я сквозь зубы… — ненавижу… Ненавижу тебя…
Он подошел ко мне. Протянул руку к лицу и провел по скуле.
Я отшатнулась резко, тут же впечатавшись затылком в стену, к которой оказалась прижатой…
— Тебе стоит поберечь себя, дорогая… теперь ты несешь ответственность не за одну жизнь, а за две… Крайне важные мне жизни… Приоритетные…
— Зачем тебе это?! Ты ведь одной ногой в могиле! Недомужик!
Он злобно оскалился…
— Я бы хотел, чтобы это была твоя мать, но… ты так похожа на нее, Дагмара… Так уж получилось, что она не стала моей… Ну, ничего… зато у меня есть ее копия… Она моложе и доступнее… И она полностью моя… Так что будем оба играть те роли, которые отвела нам жестокая судьба…
— Это не судьба жестокая… это ты жестокое чудовище…
Он лишь хмыкнул.
Развернулся и отправился на выход.
— У тебя два часа на принятие решения. Скажешь мне нет, сегодня же вечером киллер всадит ему пулю в сердце, Дагмара. И именно ты станешь той, кто убил его!
Глава 50
Не знаю, от чего именно меня мутит с такой силой.
Может это токсикоз, а может тошнотворность всей ситуации, в которую меня поставил Сулейман.
Его контроль просто удушающий.
Мне кажется, пока мы летим, он просто не спускает с меня глаз.
Или он думает, что я от отчаяния наложу на себя руки?
Выхожу в очередной раз из туалета, чувствуя, как вывернуло наружу последние капли содержимого желудка. Пристальный взгляд, чуть с прищуром.
— Ты точно не отравилась чем-то, Дагмара? — спрашивает меня, щурясь.
— Это называется токсикоз, Сулейман, — закатила глаза, — хотя по ощущениям — это скорее реакция на всю ситуацию, в которую ты меня насильно загоняешь.
Я выдерживаю его жесткий взгляд. Этот хищный прищур, делающий его еще старше. Интересное дело, до близкого знакомства с ним мне он казался даже моложе. А сейчас — старик стариком. Я знаю его повадки, распорядок, подозрительно, ворчание… Все же как ни крути, а возраст — это не только годы, отображающиеся на лице морщинами.
— Все еще строптивничаешь, — усмехается, продолжая рассматривать меня, пока глаза упираются в белые облака за иллюминатором, — зря, Дагмара. Пора бы уже понять, что тебе меня не переиграть. Никому меня не переиграть.
Я все же отрываюсь от сливочного неба и перевожу на него глаза, хоть совсем и не хочется.
— Скажи, пожалуйста, а ты счастлив? — спрашиваю спокойно, — тебя в твоей жизни все устраивает, Сулейман?
— Более чем, — отвечает твердо, — я добился всего, чего хотел. А что еще хочу, дашь мне ты…
— Почему ты уверен, что этого ребенка сможешь воспитать лучше, чем других своих детей? Посмотри, что вышло на поверку. Карина ненавидит тебя, Ренат тоже… Более того, ты сам их тоже не любишь, потому что любил бы, не был бы так жесток к ним. Два других твоих сына… Да ты их даже не чувствуешь. Их нет. Ни рыба, ни мясо. Видишь, ты их даже не воспринимаешь как наследников, хотя они, судя по всему, как раз и пытаются тебе угодить…
— К чему ты клонишь, умница Дагмара? — кривая усмешка на губах все же говорит о том, что он чем-то да уязвлен из моих слов.
— К тому, Сулейман, что пора бы остановиться. Ты проиграл… Может быть, имеет смысл собрать хотя бы то, что у тебя уже есть.
— Если ты все это ведешь к тому, чтобы я отпустил тебя на крыльях любви к Ренату, то зря, Дагмара. Я не поменяю своего слова. Вы не будете вместе. Пусть он спасает свою жизнь браком с Малихой…
— Тебе плевать на его жизнь, если ты готов убить его и шантажируешь этим меня.
И снова эта жесткая, холодная усмешка…
— Ты ничего так и не поняла, золотце… — он подается вперед, — все вы, дорогуша, имеете смысл только в том случае, если играете по моим правилам. Как только вы переобуваетесь, какой в вас прок?
От его слова волосы на затылке встают.
Он чудовище.
Не человек.
Бесчувственная машина…
Разговор с ним продолжать смысла нет…
Я поджимаю губы и отворачиваюсь.
Какое-то время мы летим в полной тишине. Я настолько выжата им, загнана в тупик, что даже нет желания как-то коротать время за просмотром фильма или чтением книги, хотя полеты всегда жутко меня утомляли. Просто таращусь в стену, время от времени проваливаясь вместе с самолетом в воздушные ямы. Все равно, даже если бы сейчас мы зашли в крутое пике и стали бы падать… На душе разорвавшаяся бомба. И только мысль о том, что во мне ребенок Рената… Господи, от всех эмоций я даже не успела пока это осознать…
Непроизвольно тяну руку к животу и глажу. Он пока гладкий, совсем не заметный… Неужели всего через несколько месяцев я буду той самой пузатой беременяшкой, которые всегда вызывали такое умиление…
Москва холодная и дождливая, но ее дождь иной, нежели в Сингапуре. Он промозглый и отрезвляющий, вмиг окунающий меня в реальность… Нас забирают у трапа, а я все никак не могу избавиться от взгляда Сулеймана. Невыносимо. Он смотрит, смотрит…
— Я бы хотела получить свой телефон назад, — произношу твердо.
— Нет, — такой же твердый ответ, — он тебе не понадобится.
— У меня институт, жизнь…
— Ты уходишь в академотпуск и жизнь вся твоя будет подчинена только тому, чтобы мой ребенок рос здоровым, — заявляет жестко.
— Это не твой ребенок, Сулейман! — нервы сдают. Нет, я не сдамся! Я не хочу! — ты сошел с ума! Ты не сможешь заставить меня!
— Не смогу? — усмехается он, — ладно, посмотрим.
Сердце так сильно ухает в груди, что я едва дышу.
Ненавижу…
Ненавижу его…
Как же я его ненавижу…
Неужели нет силы, которая может заставить это самоуверенное лицо исказиться в гримасе досады!
— Ренат все поймет… — выдыхая я, глядя на разводы дождя на окне, — ты можешь переломить меня, но он…
— Правда, Дагмара? — снова усмехается, — сейчас мы у него спросим…
Пальцы холодеют, хотя в минивэне кондиционер работает на тепло. Мне не нравится этот тон, эта самоуверенность… Что он задумал?
Мы еде не привычным маршрутом из аэропорта в загородное имение Сулеймана, а зачем-то сворачиваем в центр города. Собираем все пробки, кучкуемся на узких улицах центра, а мое волнение интуитивно такое сильное, что перед глазами чернеет. Что еще задумал этот страшный человек?!
Когда машина тормозит у Склифа, я уже почти не дышу.
— Что мы здесь делаем? — смотрю, ища его глаза, но он не удостаивает меня встречным взглядом. Лишь усмехается.
— Пойдем, Дагмара…
Помогает выбраться из чертового салона, пока мы идем к одному из лечебных корпусов. Вокруг скорые, врачи в белых халатах…
Я в ужасе оглядываюсь по сторонам, все еще не понимая, что он делает, что задумал…
Но все встает на свои места, когда мы заходим внутрь и к нам тут же подбегает женщина в белом медицинском халате. Внутри больничного коридора пахнет стерильностью и чем-то горьким, от чего желудок снова подкатывает к горлу. Свет здесь холодный, мертвенный, такой же, как лицо женщины, которая встречает нас у входа. Она что-то говорит Сулейману, быстро, вполголоса, но я не слышу ни слова — только гул в ушах. Гул, который нарастает, заглушая все вокруг, пока я вглядываюсь в ее сухие губы, в ее серьезные глаза. Она врач. Она смотрит на нас с типичной профессиональной жалостью, от которой внутри все обрывается.
Что мы делаем здесь?! Он решил поселить меня в больнице?!
Сулеймани врач идут чуть впереди, уверенно к лифту. Я не слышу, о чем они переговариваются.
Но когда заходим внутрь, ко мне обращается сам Сулейман.
— Дорогая, только не волнуйся. Пока мы летели, Ренат попал в ДТП на Проспекте мира. Состояние тяжелое, но стабильное. Операция прошла успешно, он сейчас в реанимации.
Мир рушится. Пол уходит из-под ног, и я хватаюсь за стену лифта, чтобы не упасть. В ушах звенит, перед глазами плывут белые пятна.
— Ренат? — шепчу я, и губы дрожат.
— Все хорошо, Дагмара… Включает гребанного заботливого мужа на публике Сулейман. Не переживай. Тебе нельзя нервничать. Он тяжелый, но стабильный, да же, Ирина Павловна?
