— Я отойду в уборную, хочу проветриться…
Срываюсь с места, оставляя за спиной дикое биение барабанов. Мое сердце, выпрыгивающее из груди, все еще с ними…
Захожу в темное, мерцающее пространство женской уборной, которая могла бы посоперничать в люксе даже с убранством самого зала. Голову ведет. Здесь пахнет дорогим густым арабским парфюмом, живые свечи играют в отражении зеркал в шикарных рамах. Я включаю на максимум ледяную воду и подставляю свои руки. Они горят… Плечи горят, руки горят, грудь горит…
Тише, Дагмара. Тише… Это психосоматика и не более того…
Прикрываю глаза и пытаюсь отдышаться. Сейчас я выйду, попрошу вежливо Сулеймана уехать, сославшись на свое состояние, а завтра же уговорю его на то, чтобы забрал меня в Сингапур и больше сюда не возвращал… Я сдеру с себя это платье и сожгу его, как была сожжена шкура Царевны-Лягушки… Я забуду… Я…
Я не успеваю додумать мысль, потому что дверь в уборную резко распахивается.
Во мрак помещения ныряет Ренат, тут же закрывая на замок дверь за собой. Его дикие, совершенно ошалевшие глаза тут же ловят пламя свечей в свои радужки… Я вцепляюсь в мраморный пьедестал раковины за спиной, только чтобы не упасть…
Глава 45
Мы молчим… Смотрим друг на друга и молчим… Вода продолжает яростно шпарить в кране, то и дело кидая на меня свои ледяные брызги. Сердце гулко ухает в груди и я только сейчас замечаю, что в этой роскоши, достойной антуража Тысячи и одной ночи, еще один элемент — тягучая, мелодичная музыка на заднем плане. Она своим спокойствием настолько диссонирует с тем ураганом, что сейчас завихрился между нами, что я даже усмехаюсь.
Он делает решительный шаг ко мне.
Еще один.
Непозволительно рядом…
В последний момент я пытаюсь дать резко вправо и выбраться из неизбежного капкана, но он проворнее и ловчее.
Его руки ложатся на мрамор, зажимая меня в плен, а горячее дыхание тут же опаляет лоб и скулы.
— Просто скажи мне… — шепчет он сипло, — скажи, что это знак, Дагмара… Скажи, что ты дала мне сейчас надежду, надев…
Он прикрывает глаза и порывисто, алчно дышит мною.
Я сжимаю губы до крови. Жмурюсь.
Меня трясет…
— Я не знаю… — шепчу я, теряя всяческое самообладание.
Все, разлетаюсь снова на осколки. Больше не собрать…
Я клеила их, видит Всевышний клеила отчаянно, аккуратно и не один месяц, но все это фарс… Я разлетелась на них еще в тот день, когда его сестра сказала мне, что нас с ним больше нет…
— Я… я запуталась, Ренат… Я…
Он прижимает к себе, резко, сильно, порывисто.
Вдавливает в себя, дает свой запах. Щедро дает. Укутывает руками, заставляет снова почувствовать себя… той слабой беззащитной растерянной деревенщиной Дагмарой…
— Просто доверься мне, дай свою руку, любимая, и мы прямо сейчас к херам пошлем этот цирк и свалим вместе…
Говори, Ренат… Говори, а я буду слушать и верить в счастье хотя бы мгновение…
Потому что реальность чудовищно другая…
И дело не в изощренном чудовище Сулеймане…
Дело в том, что…
Я нахожу остатки сил поднять на него глаза.
Все вокруг в пелене слез, но он четкий…
— Я жена твоего отца. Ты понимаешь, насколько это аморально, Ренат?
Его лицо искажается в гримасе боли. Все он понимает… И то, как отчаянно, как яростно и красиво он сейчас танцевал лезгинку, говорит о том, что Ренат не сможет без этого мира… Дубай ли, Монако или Москва, его сердце всегда на Кавказе… А на Кавказе за то, что он сейчас предлагает сделать, нас никогда больше не примут. Мы станем изгоями…
— На все плевать, малыш… Я ни словом ни попрекну, ни взглядом… Мне все равно…
Я плачу сильнее… Потому что мне не все равно… Я оплевана… Я не достойна его…
— Я видела, как она смотрела на тебя, Ренат… Для нее это не договорной брак. Она так сильно любит… И она красива, умна, воспитана, добра… Она будет идеальной женой… Ты… ты даже представить не можешь, как же вы красиво вместе смотритесь…
— Дагмара… — он хватает меня за подбородок и чуть-чуть встряхивает за плечи, — главное, что я люблю тебя… Вот моя главная вера. Вот мой главный смысл… Просто, мать его, скажи, что ты меня тоже любишь… И я приму весь удар на себя… Мой круг поймет. А кто не поймет, будет послан на хер. Просто скажи… просто сделай выбор… Мы оба накосячили… мы оба переступим и пойдем дальше, потому что любовь может даже самые уродливые вещи делать оправданными…
Я кусаю губу снова и снова…
Я… я так отчаянно хочу сказать ему «да»…
Я так устала…
И в этот самый момент мы слышим оглушительный удар, который оказывается взрывом, швыряющим нас на пол, сбивая с ног волной…
Глава 47
Взрыв как удар кувалдой по грудной клетке, по вискам, по каждой косточке. Я даже не понимаю, что произошло, когда мир опрокидывается, и мраморный пол врезается в мои колени. Свечи гаснут все разом — будто кто-то задул их одним гигантским вздохом. В ушах гул, будто внутри меня сейчас целый аэродром. А потом — тяжесть. Горячая, родная, до боли знакомая тяжесть Рената, который накрывает меня своим телом, вжимает в холодный камень, закрывает собой от всего, от всего…
Я чувствую его дыхание на своей шее. Оно сбивчивое, резкое. И запах — его парфюм, смешанный с гарью, с металлом, с чем-то колючим, что летит в воздухе. Он что-то кричит, но я слышу его словно сквозь толщу воды. Только когда он хватает меня за подбородок и поворачивает к себе, я вижу его глаза — бешеные, огромные, с красными прожилками, и в них — страх… Не за себя. За меня…
— Дагмара! Ты цела?! Отвечай!
Я пытаюсь кивнуть, но шея не слушается. Только выдыхаю:
— Да…
Он поднимается, резко, хищно, вмиг устанавливая контроль над пространством. Прислушивается. Там, снаружи не просто шум. Это ад. Крики, звон разбитого стекла, сухой треск очередей, похожий на ломание сухих веток… И снова — взрыв, уже ближе, от которого вибрирует пол, и с потолка сыпется белая пыль, оседая на его пиджаке, на моем платье, в волосах, словно бы мы разом становимся старше и это седина...
Он тянет меня к окну, рвет шторы — под ними бронированная панель, глухая, безжалостная, как стена. Ренат бьет по ней кулаком, раз, второй — бесполезно. Его лицо искажается гримасой бешенства, но он тут же берет себя в руки. Поднимает голову к потолку. Там, в углу, почти неразличимая в темноте вентиляционная решетка. Широкий проем.
— Туда, — голос его — сталь. — Сможешь?
Я смотрю на эту высоту. Сердце — где-то в горле, колотится так, что я слышу его рикошет по зубам. Киваю неуверенно, но очередная автоматная очередь заставляет не сомневаться. Потому что выхода нет…
Он подхватывает меня за талию, приподнимает, будто я ничего не вешу. Его руки сильные, но я чувствую, как дрожат пальцы, как он боится меня уронить, упустить. Я цепляюсь за край решетки, сдирая кожу с ладоней — острая боль обжигает, но я ее почти не чувствую. Подтягиваюсь, вжимаюсь грудью в холодный металл, проволока поддается с хрустом, и я протискиваюсь в узкую трубу.
— Лезь! — кричит он снизу. — Я за тобой!
Тесно. Темно. Запах пыли, старого железа, а еще тянет гарью, едкой и удушливой. Я ползу на локтях, колени раздирают ткань платья, но я не чувствую боли, только страх, только желание двигаться, только его дыхание сзади, его руки, почти касающиеся моих ног. Он подгоняет меня короткими, резкими командами.
Не думаю о том, что паника начинает душить. Я никогда не знала о том, что боюсь узких пространств. А сейчас ловлю себя на ощущении, что до смерти боюсь здесь застрять, задохнуться. И лишь его голос дает силы концентрироваться на движении…
— Направо! Сворачивай! Глубже!
Я поворачиваю, и труба расширяется, можно встать на четвереньки. Где-то внизу — голоса, обрывки фраз, и снова стрельба. Я замираю, прислушиваясь, и он тоже замирает — я чувствую, как его ладонь ложится на мою лодыжку, сжимает.
— Тихо, — шепчет он. — Под нами кто-то есть…
