Я зажмурилась и увидела бабушкин дом. Покосившееся крыльцо, на котором мы пили чай летними вечерами. Печку, которую она топила, когда замерзала, хотя дров было много и можно было не жалеть. Ее руки — морщинистые, теплые, пахнущие тестом и травами. Ее голос, читающий молитву на ночь…

День тянулся бесконечно. Я разобрала сумку, разложила вещи в шкафу, заправила кровать так, как учила бабушка — чтобы ни складочки. Потом села за стол и просто смотрела в окно, пока за окном не начало темнеть.

В семь спустилась на кухню. Зарема уже накрывала ужин для себя и для двух женщин, которые работали по дому — горничной и прачки. Они ели молча, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами, на меня поглядывали с любопытством, но не заговаривали. Я тоже молчала, ковыряя вилкой рис с овощами, который казался безвкусным пластиком после бабушкиной стряпни.

— Господа сегодня ужинают поздно, — обронила Зарема. — Сулейман Рашидович с Ренатом злые вернулись с переговоров.

Сердце пропустило удар.

Ренат…

Я думала о нем весь день, прогоняя мысли, как назойливых мух. Наверное, что-то дрогнуло в моем лице, потому что прачка, тетя Зулейха, вдруг спросила с легкой улыбкой

— Ты же им родственница дальняя, да? Знакома с Ренатом, девочка?

— Нет, — быстро ответила я, опуская глаза. — То есть... видела на празднике. Издалека…

— Ренат красавец, да? — хмыкнула горничная, молоденькая Мадина. — Все наши девушки по нему сохнут. И по Гамзату, и по Махачу. Трое сыновей, и все как на подбор. Но Ренат — старший, самый видный. И самый опасный. Когда он смотрит, голову теряешь…

— Мадина! — прикрикнула Зарема. — Язык без костей? Не твоего ума дело, какие они! Меньше поглядывай, так целее останешься! Не знаешь, что было до твоего прихода?

— А что было? — с языка сорвалось раньше, чем я подумала.

Все разом замолчали и начали собирать со стола.

Я доела рис, поблагодарила и поднялась к себе.

Ночью не могла уснуть…

Ворочалась на узкой кровати, слушая непривычную тишину. В бабушкином доме всегда было шумно — скрипели половицы, шуршали мыши, ветер гулял по чердаку, река шумела внизу. Как говорила ба, дом говорил… Здесь было тихо. Мертвецки тихо. Только где-то далеко гудел кондиционер.

Тоска опять сдавила горло.

Я села на кровати, обхватив колени руками, и заплакала. Впервые с того момента, как увидела бабушку холодной и неподвижной. Плакала беззвучно, в подушку, чтобы никто не услышал, но слезы текли и текли, и остановить их было невозможно…

— Ба... — шептала я в темноту. — Бабулечка... Апа… Зачем ты меня оставила? Как я теперь одна? Как мне жить здесь, среди чужих людей, в этом холоде?

Ответа не было. Только тишина, густая и тяжелая, как образ этого чужого города.

Не знаю, сколько я проплакала. Может, час. Может, два. Но в какой-то момент слезы иссякли. Я вытерла лицо подушкой, шмыгнула носом и вдруг вспомнила.

Телефон…

Тот самый айфон, который Ренат сунул мне в руки у родника. Я спрятала его на дне сумки, завернув в бабушкину шаль. Не решалась включить, не решалась даже смотреть на него. Слишком чужой, слишком дорогой... Я вообще о нем забыла…

Не знаю, зачем… Но я встала, нащупала сумку в темноте, достала его. Руки дрожали, когда я вставила зарядник в розетку и экран загорелся.

Я сидела на кровати, вертела телефон в руках, боясь нажать что-то не то. Потом вдруг экран моргнул, и пришло сообщение.

Номер не определен. Текст высветился на заблокированном экране.

— Спишь, малинка?

Я замерла. Сердце сначала остановилось, а потом забилось где-то в горле, бешено, испуганно, радостно.

Малинка.

Меня никто никогда так не называл…

Это Он… Ренат… Тот самый. Самый опасный из братьев…

А это... Это слово обожгло. Словно он коснулся меня губами через экран.

Я смотрела на сообщение, не в силах пошевелиться. А через минуту пришло второе:

— Не спишь… Вижу, что прочитала...

Я поднесла телефон к груди, словно пытаясь спрятать его, защититься от этого голоса, звучащего в голове. Пальцы дрожали, когда я разблокировала экран и открыла сообщение.

Написать в ответ? Не написать? Что я могу ему сказать? Где он? Уже знает, что я здесь?

Телефон снова завибрировал.

— Не бойся. Я знаю, что ты в моем доме. И знаю, что случилось. Соболезную, Дагмара.

От этих простых слов слезы снова навернулись на глаза. Соболезную. Никто из Черчесовых не сказал мне этого лично. Отец просто констатировал факт. Карину я даже не видела, хотя она все это время была дома. А он написал…

Я все-таки набрала ответ. Дрожащими пальцами, по буквам:

— Спасибо…

Отправила и замерла. Глупо. Какое глупое сообщение. Надо было что-то другое, более...

Телефон ожил снова.

— Почему не спишь? Плакала?

Я закусила губу. Откуда он знает? Он видит меня? В комнате есть камеры? Я испуганно огляделась, но в темноте ничего не разглядела.

— Не ищи камеры. Их нет. Просто догадался. Ты в новом месте, одна, без бабушки. Конечно, плачешь... Разделяю твою боль, Малинка. Когда мама умерла, мне было восемнадцать. Больно было неимоверно…

Я молчала, кусая губы и глотая соленые слезы.

— Все пройдет, Малинка… И это тоже пройдет…

Малинка. Опять. Почему он так меня называет?

Я набрала: «Почему малинка?»

И замерла в ожидании. Ответ пришел быстро.

— А ты не знаешь? — и улыбочка, — На празднике, когда ты стояла под орехом, у тебя губы были красные. Как малина. Когда подошел к тебе, от тебя ягодами пахло. Я тогда подумал: спелая ягода. Моя...

Последнее слово ударило под дых.

Моя.

Он сказал «моя».

Я отложила телефон, прижала ладони к пылающим щекам. Сердце колотилось так, что, наверное, было слышно в коридоре. Что это значит? Шутит? Играет? Я для него кто? Очередная девушка из аула, с которой можно позабавиться?

Но в его словах не было насмешки. Не было той снисходительности, с которой он говорил со стариками на площади. Было что-то другое. Собственническое. Горячее... И там, в селе, он не смотрел, как на деревенскую лохушку… Я каким-то образом, совершенно обычная девушка, волновала его…

Телефон снова завибрировал.

— Не пугайся. Я могу быть несдержанным, но это только потому что ты меня выводишь из равновесия. Ложись спать. Завтра трудный день. Первый в новом доме. Дел с отцом сейчас море, но завтра обязательно увидимся.

Я смотрела на экран сквозь пелену непрошенных слез. Еще даже не успела что-то ответить, как пришло следующее сообщение.

— Спокойной ночи, малинка. Я рядом…

Я рядом.

Он был в этом доме. Где-то здесь, этажом ниже, в одной из этих огромных комнат, и писал мне. Ренат Черчесов, старший сын, московский принц, писал мне, бедной сироте из аула… И говорил, что я его вывожу из равновесия…

Я долго сидела, прижимая телефон к груди. Снова и снова перечитывая сообщения… Потом набрала ответ:

— Спокойной ночи.

И добавила то, на что не имела права:

— Ренат.

Отправила и выключила телефон, боясь прочесть его ответ. Сунула под подушку, легла, закрыла глаза.

В комнате было темно и тихо. Но впервые за этот бесконечный день мне показалось, что тишина не давит, а обнимает.

— Я рядом, — прошептала я в темноту его словами. — Я рядом...

И сама не поняла, кому это говорю — ему или себе.

За тонкой стеной, в комнате для прислуги, скрипнула кровать. Кто-то вздохнул во сне. А я лежала, глядя в потолок, и еще не знала, что в ту самую первую ночь в доме Черчесовых, его «Малинка» останется со мной навсегда.

Что он будет называть меня так в страсти — хрипло, собственнически, вбивая это имя в мое тело вместе с поцелуями и яростными толчками, о которых мое девичье девственное тело тогда даже не смело предположить. Будет называть в озорной радости, всего на мгновение становясь таким же беззаботным и веселым, как в тот день на празднике, когда мы танцевали в первый раз… В гневе — выплевывая «малинка» мне, как проклятие, когда я буду доводить его до бешенства и рушить его мир. Будет называть в ненависти — когда между нами встанет то, что невозможно простить и будут только руины наших душ...