— Погуляй давай пока. Тебя твои друзья заждались. Там на площади вроде айфоны раздают бесплатные.

То, как нелепо резко сдуло Асланбека, стоило ему услышать про айфоны, вызвало неприятное, почти унизительное чувство гадливости. И это даже не было чем-то сродни испанского стыда, когда тебе неудобно за другого. Просто я вдруг резко ощутило пропасть между такими, как Он и такими, как мы, живущие здесь…

Ренат медленно обошел меня и теперь встал напротив…

— Ты умеешь танцевать, горная девочка? — спросил он. Голос низкий, чуть хрипловатый, с едва уловимой усмешкой, спрятанной глубоко внутри.

Я сглотнула. Во рту пересохло. Его глаза были светлыми, но… такими горячими, такими глубокими… Какое-то тотальное, почти сакральное превосходство было в них заключено…

— Умею, — ответила я и поразилась тому, как ровно прозвучал мой голос. Внутри все дрожало, а голос — нет. Бабушка говорила, это признак сильных…

— Тогда пойдем, — он протянул руку. — Покажи мне, как ты танцуешь...

Я посмотрела на его ладонь. Широкая, с длинными пальцами, ухоженная, но не изнеженная. Рука, которая умеет не только подписывать чеки. Рука, которая может удержать.

Я не буду ее брать. Это только знак. В нашей культуре к женщине может прикоснуться только тот мужчина, кто заявляет на нее свои права…

— Вы даже не спросили моего имени, — сказала я, не принимая руки. Дерзость? Глупость? Самоубийство? Но я не могла иначе. Во мне вскипела та самая горская кровь, которую бабушка называла «упрямой, как ишак, и горячей, как лава»…

Он улыбнулся. Аллах, мне нельзя было смотреть на эту улыбку. В ней была моя погибель… В ней было все то, что нельзя женщине пускать ни в свой разум, ни в свое сердце, ни в свое тело…

— Я знаю твое имя, Дагмара, — ответил он. — Парни мне сказали… Я спросил их, как зовут самую красивую девушку на площади, которая конкурирует сегодня с красотой солнца…

Мое сердце упало в пятки. Господи, мне ведь никто никогда не делал вот таких комплиментов. Максимум, Асланбек за косички дергал или водой из ручья обливал. А так…

— А как меня зовут, знаешь?

— Ренат, — выдохнула я, и это имя обожгло губы.

Дура… Надо было промолчать, соврать… Притвориться, что не в курсе…

— Умница, — снисходительно протянул, — А теперь пойдем танцевать, пока старики не начали обсуждать, почему старший сын Черчесовых стоит с самой красивой девушкой тухума (прим. — социум в ауле) под орехом дольше, чем положено для приличий.

Он взял мою руку сам. Взял! Немыслимо!!! Не спрашивая больше. Просто сомкнул пальцы на моем запястье, и по коже побежали мурашки — горячие, колючие, сладкие.

Я слышала перешептывания… Видела острые глаза девиц и их матерей. Цоканья старших.

В страхе резко одернула ее, торопея.

Ренат обернулся.

— Все нормально, Дагмара?

Я промолчала…

Мы вышли в круг. Люди расступались перед нами. Я чувствовала сотни взглядов — завистливых, удивленных, неодобрительных, восхищенных.

Что-то странное вокруг происходило. Или может это было чисто мое восприятие…

Зурна заиграла снова.

И мы пошли, вскинув руки…

Я не помню движений. Не помню, как двигались ноги, как кружилась голова, как хлопали в ладоши вокруг. Помню только его глаза — бездонно светлые, как воды, глубокие, в которых отражалась я, белое платье, горы, небо, вся моя жизнь, которая в эти минуты решалась, выбиралась, проигрывалась…

Когда заиграли последние аккорды и я сделала финальный разворот, от которого мои юбки красивым колокольчиком закрутились вокруг ног, мы остановились и поклонились друг к другу.

Я положила руку на грудь, как того требует традиция, чуть наклонилась, благодаря за танец, и развернулась быстро побежала в сторону. Покренившееся здание старой школы нависало над шумным горным ручьем, который даже зимой не замерзает. Черчесовы уже как два года построили новую школу, а эта так и стояла пустой. Иногда мы ходили туда в библиотеку. Поискать что-то среди старых запыленных книг, присланных в горы еще во времена Советского Союза…

Я любила брать старенький томик классика, а потом усаживаться на полено прямо тут, у буйного ручья. Смотреть на небо, горы…

И сейчас хотелось именно тут дух перевести от всех этих впечатлений…

Вздрогнула, когда за поворотом буквально влетела в красную черкеску.

Опешила, не веря поднимая глаза…

Перед мной был Ренат…

Господи, почему?! Он следил?! Смотрел за мной.

Сделала инстинктивно шаг назад, к стене, но он настиг.

Вжалась в стену. Понимая, что если хотя бы на десять сантиметров от нее оторвусь, непременно врежусь в его грудь…

Я чувствовала его дыхание.

Это пьянило меня.

И это было совершенно неправильно…

— Ты опасная девочка, Дагмара, — произнес он чуть сипло. От этого тона, от его голоса по коже побежали мурашки, — Ты это знаешь?

Я промолчала. Потому что не знала ответа.

— Ты здесь родилась? — спросил он.

— Да. Здесь выросла. С бабушкой.

— А родители?

— Мать с отцом умерли, когда мне было три. Разбились на машине, улетели в пропасть после оползня, — я говорила спокойно, без надрыва. Это была правда, и я давно с ней сжилась.

— А лет сколько? В институте учишься?

— Школу заканчиваю…

Сказать, что меня никто никогда не отпустит в город учиться, было стыдно… Вмиг убогость моей жизни пронеслась перед глазами вспышками… Где я, где он…

— Ты засватанная? Кому-то принадлежишь? — этот его последний вопрос скрутил живот в рог…

— Нет… — получилось сипло, низко…

— А этот паренек? Он с тебя взгляд не свел сегодня…

— Просто одноклассник, — я сказала так резко… Словно бы оправдывалась…

Ренат усмехнулся…

Протянул руку и коснулся моего подбородка, чуть приподнимая, чтобы я смотрела в глаза. Это прикосновение обожгло. Меня никто никогда так не касался…

Он вдруг засунул руку в карман и вытащил телефон. Айфон, конечно же, последняя модель…

— Бери… Я тебе позвоню, ответишь… — не спрашивал. Это была команда.

Я замерла, глядя на агрегат, цену которого я даже представить боялась.

— Нет, не могу взять… Что я бабушке скажу? Это же сколько денег.

— Скажешь, что выиграла на площади, — хохотнул он, — там и правда айфоны разыгрываются. Отец организовал. Бери, Дагмара…

Я кротко опустила глаза.

Плохо он на меня действовал…

Обездвиживая…

Мы стояли у родника, за старым зданием школы. Время текло вместе с его водами, словно бы мимо. Где-то играла музыка, где-то смеялись люди, где-то солнце поднималось все выше, обещая долгий, теплый день… А здесь, у старой обшарпанной стены из самана, у журчащей воды, был только Он и я…

— Тебе пора возвращаться в Москву? — спросила я, чувствуя, как внутри что-то сжимается от одной мысли об этом, девочки сказали… ты только приехал…

— Завтра, — ответил он буднично, — Отец велел. Дела.

— Ясно, — кивнула я, пряча взгляд.

Глупый разговор, не клеящийся…

— А что, Дагмара? Ты будешь скучать? — в его голосе снова появилась та насмешливая нотка, от которой внутри все переворачивалось.

Я молчала. Только глаза подняла в ответ.

Он смотрел долго. Очень долго. Так, что мне захотелось провалиться сквозь землю. А потом улыбнулся — не насмешливо, а как-то по-новому, почти нежно.

— Мы еще встретимся, Дагмара, — сказал он тихо, но так, что я поняла — это не вопрос и не предположение. Это приговор. — Обязательно встретимся…

Он развернулся и ушел, не прощаясь. Не оглянулся. Растворился в толпе, в пестроте праздника, в шуме и гаме, оставив меня одну у школы с бешено колотящимся сердцем и странным чувством, что только что случилось что-то непоправимое…

Я стояла долго. Смотрела на воду, на камни, на свое отражение, искаженное рябью. Надо идти домой, к бабушке. Все рассказать ей про праздник, как только она усадит меня за стол, напоит чаем с хворостом, спросит, почему у меня такие глаза…