— Да, совершенно верно. Может вам воды? Пройдемте в зал ожидания. Там вы сможете посидеть. Как только будет разрешение к нему зайти и он придет в себя, я вас позову.

Меня ведут куда-то, я почти не чувствую ног. Сулейман идет сзади. Я слышу его убийственно неторопливые шаги.

Мы заходим в пустой зал. Пластиковые стулья вдоль стен, тусклый свет, часы, которые тикают слишком громко. Я стою посредине и смотрю на эти стулья, на бледно-зеленые стены, и вдруг понимаю, что задыхаюсь. Воздух здесь тяжелый, влажный, он обволакивает легкие, не дает сделать вдох…

— Господи... Господи, — срывается у меня с пониманием всего ужаса случившегося… И роли в этом… Сулеймана?

Я оборачиваюсь на него. Он стоит у входа, сложив руки на груди, его лицо — каменная маска. Ни тени эмоции. Ни тени волнения. Только этот его прищур — холодный, внимательный, изучающий.

— Ты... — голос срывается, я делаю шаг вперед и сжимаю кулаки. — Это ты сделал?!

Смотрит на меня сверху вниз, потом его губы искривляются в усмешку. Эта проклятая усмешка… как же я ее ненавижу…

— Это только предупреждение для тебя, Дагмара.

Я чувствую, как кровь стынет в жилах. Он говорит это так буднично, как будто обсуждает погоду. Как будто не моего любимого человека только что вытащили с того света…

— Аварию организовал профессионал, — продолжает он так же спокойно. — Ренат бы все равно не погиб. Но это был четкий удар. Расчетливый. Чтобы он несколько недель полежал в больнице, а у тебя было больше мотивации вести себя как умная, послушная девочка…

Передо мной стоит чудовище. Монстр в дорогом костюме с идеальной осанкой. Он только что признался в том, что чуть не убил собственного сына. И говорит об этом с каменным лицом… Это уже не угроза. Это… Это просто сумасшествие…

— Ты... — голос срывается до шёпота. — Ты чудовище.

— Я — твой муж, Дагмара, — он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю назад, пока спина не упирается в стену. — И я тот, кто решает, что будет с теми, кто мне перечит. Я даю тебе выбор. Только он выглядит так: либо ты живешь по моим правилам, либо мы встречаемся здесь же, но в морге… И тебе уже придется оплакивать свою любовь в прямом смысле этого слова.

Я не могу дышать. Слезы катятся по щекам, я чувствую их соленый вкус на губах, но я не плачу — я рыдаю, всем телом, взахлёб. Меня трясет. Я сползаю по стене на пол, сжимаю руками голову и завываю. Громко, отчаянно, как зверь…

— Зачем? — сквозь слезы кричу я, глядя на него снизу вверх. — Зачем ты это делаешь?! Он твой сын!

— Он стал моим врагом, когда решил забрать тебя, — спокойно отвечает Сулейман, глядя на меня с высоты. — Ты носишь моего ребенка, Дагмара. Ты — моя женщина. И я не позволю никому, даже собственному сыну, стоять между мной и тем, что я решил взять.

— Это не твой ребенок! Это вообще пока не ребенок! Что угодно может произойти! Одна мысль о том, что ты можешь приблизиться к нему… Я что-то сделаю с собой! Я…

Он резко подается ко мне и с такой силой дергает наверх, что у меня руки начинают гудеть.

— Послушай сюда, тупая малолетка! — рычит мне в губы, — ты просто инкубатор! Просто матка, которая выносит мне, наконец, идеального сына! Того, кто будет соответствовать моим стандартам! Того, кого я всегда ждал! Мой клон! Мое продолжение! Тот, кому я смогу передать все!

— ты больной ублюдок! — шепчу я, хотя он так сжимает, что хочется орать от боли, — ты просто больной…

Он отшвыривает меня, от чего я приземляюсь на обтянутый белым дермантином диван, который подо мной издает какой-то пищащий жалкий звук, вмиг возвращая к страшной реальности больничного помещения.

В голове пустота. Только одна мысль — Ренат. Он там, в реанимации. Он борется за жизнь. И я здесь, с этим монстром, потому что он устроил все это, чтобы сломать меня… Ему операцию сделали, он весь…

Прикрываю глаза. Жизнь словно бы сочится сквозь пальцы… Нестерпимо страшно…

Как можно быть таким жестоким?!

Как можно играть людьми, как пешками…

— Я хочу, чтобы ты поняла, — его голос звучит совсем близко, он наклоняется надо мной, и я чувствую запах его тяжелого парфюма. — Ты — моя. Ребенок — мой. Если ты попытаешься уйти, сбежать, просить помощи — в следующий раз Ренат не выживет. Ясно тебе? Вот тебе правда, Дагмара. И решаешь в ней исход только ты.

Встречаюсь с ним взглядом. Слезы смешиваются с гневом, с отчаянием, с ненавистью, которая обжигает изнутри. Я смотрю в эти холодные глаза старого волка… Он способен на все.

— И что теперь? — голос срывается в шепот. — Ты запрешь меня? Будешь держать взаперти, пока я не рожу? Что ты сейчас конкретно от меня хочешь?

Он улыбается. Эта улыбка хуже пощечины.

— Мы сейчас дождемся, как он придет в себя. Сыграем роль идеальной заботливой семьи, которая прямо с самолета прилетела срочно к чудом уцелевшему Ренату. Ты будешь нейтральна и холодна. Ты посмотришь на него. Убедишься, что он жив. А потом — мы поедем домой. И ты начнешь учиться быть моей женой. Он будет искать с тобой связь, как делал все это время, пока ты была в Сингапуре, но ты будешь игнорировать его. А когда он достаточно окрепнет и придет к тебе, ты скажешь, что сделала выбор в мою пользу, так как боишься скандала. Он не будет успокаиваться. Я знаю Рената, он будет давить, снова и снова. К тому времени у тебя будет уже три месяца. Врачи столько ставят на то, чтобы он смог снова ходить после операции. Он увидит живот. Закономерно начнет предъявлять, что ребенок его, но на этом этапе ты предъявишь ему ДНК-тест с подтверждением моего отцовства. Результаты нужные я организую. Как раз неинвазивный тест можно делать с 9-й недели. Я все просчитал, Дагмара…

Он протягивает мне руку.

— Как только ты выключишь дикую матку, ты поймешь, что этот выбор правильный. Ты жена уважаемого человека. У нас ребенок… Все эти прыгалки с Ренатом, Дагмара, для тупых малолеток. Дай и ему, и себе жить нормально…

Я не беру его руку. Встаю сама, дрожа, хватаясь за стену. Смотрю на него с вызовом, сквозь слезы, сквозь страх, который сковывает все тело.

— Я ненавижу тебя, — говорю я тихо, но твердо. — Знай это. Каждый день, каждую минуту я буду тебя ненавидеть. И если я смогу уничтожить тебя — я сделаю это. Не важно, сколько времени пройдет.

Он смеется. Коротко, сухо.

— Ты смиришься, Дагмара. Я всегда добиваюсь своего. А пока — садись и жди. Ты ведь идеальная жена, которая успокаивает любимого мужа, сын которого в тяжелом состоянии…

Ренат так и не приходит в себя, и мы уезжаем из клиники, не дождавшись встречи. От этого мне становится еще более ужасно.

Понимание того, как далеко может зайти человек, сидящий сейчас в машине по правую руку от меня, холодит кровь. Мимо пролетает осенний город. Люди куда-то спешат по своим делам, спокойные, угрюмые, улыбающиеся, погруженные в свои мысли. У них своя жизнь. А мне хочется кричать и звать на помочь… Спасите, спасите нас от этого тирана…

Когда в детстве я читала сказки про злодеев, мне казалось, что они всегда должны выглядеть как-то гротескно, совершать что-то вопиющее и нарочито жуткое… Что всему миру должно быть понятно, что рядом с вами отрицательный персонаж. В реальной жизни все не так. Самая страшная жестокость скрывается чаще всего за благопристойностью, солидностью и нормами приличия. Самые достойные в глазах общественности люди могут оказываться настоящими негодяями на самом деле. И страшнее всего, что обществу и не нужна правда про их истинную сущность. В мире до сих пор правят Кабанихи их «Грозы» Островского. Люди до сих пор готовы оправдывать мужские персонажи из «Бесприданницы», клеймя падение Агудаловой. Ничего не меняется. Жестокий мир и жестокие нравы…

— И хорошо, что вы не увиделись, — произносит он, нарушая сорокаминутное молчание, пока мы плетемся в вечерних пробках. Голова гудит после джет лага и смены часовых поясов, — мне не нравится твоя состояние, твой взгляд. Ты чумная, Дагмара. На свежую голову подумай о своем поведении и перспективах взбрыков. Будь спокойнее и мудрее…