— Дагмара, какого черта?! Что ты тут делаешь?

Я прикладываю все усилия мира, чтобы сглотнуть ком в горле.

— А где я должна была быть, Ренат? В постели тебя ждать? Пока ты кольцами и клятвами обмениваешься?

Каждое слово режет мою душу.

— Ты поступил непозволительно низко, Ренат, — произносит его отец строго, — и от того, чтобы избить тебя и вышвырнуть за дверь, меня останавливает только то, что в том зале тебя ждет ни в чем не повинная невеста из хорошей семьи, которая не виновата ни в твоей порочности, ни в твоей подлости... Ты сейчас же возьмешь себя в руки и вернешься к ней. И примешь свою новую реальность. Дагмара моя жена. И ты забудешь все, что ты сделал с ней, забудешь, как поднимать на нее глаза. Вы будете только здороваться и прощаться всякий раз, когда того будет требовать протокол и семейные застолья. Но не более. Ты меня понял? Отныне ответственность за ее жизнь на себя беру я. В полной мере. Я виноват в том, что желая защитить, привел в дом, где ее и поджидала самая страшная опасность. Мне стыдно перед своим другом, что я так недостойно воспитал своего сына! А теперь иди прочь, щенок! Невеста тебя ждет!

— Это правда?! — не успел Сулейман договорить свою отповедь, как в дверях послышался женский голосок. И даже не оглядываясь, мне не составило труда понять, кому он принадлежит...

Если мгновение назад горела моя душа, то теперь... Теперь горели мои кулаки.

— Папа, это шутка?! Что значит, ты женился на этой?.. — пропищала Карина, врываясь в комнату и плотно закрывая за собой дверь.

Я повернулась раньше, чем Сулейман успел что-то сказать, одарив ее дочуру моего новоявленного мужа таким взглядом, каким она любила меня одаривать…

— Карина, где твои тонкие манеры? Где воспитание? — деланно высокомерно произнесла я, — и что за вульгарное платье, как у шлюхи? Ты позоришь отца...

— Папа... Ты позволяешь этой... — открыла она рот, чтобы возразить. Но Сулейман молчал. Только рука на моей талии сжалась сильнее...

— Я твоя мачеха отныне, Карина, — усмехнулась я зло, — и нравится тебе или нет, ты будешь ко мне прислушиваться... О том, что теперь будет иначе, мы поговорим позже, после торжества... Правда?

Я знала, что Сулейман был недоволен моим ядом. Знала, что вот такой вот сарказм не входил в планы и никто не давал мне права так много на себя брать с разбегу, но мне было все равно. Я уже мертвая внутри. Они уничтожили меня. Эти жесткие люди. Идеально красивые, богатые люди без души.

Когда рука мужчины стала на талии, как клешни, я повернулась к нему, встала на цыпочки и... на глазах у обоих отпрысков коснулась его губ.

Это было...

Господи...

Если бы мне кто сказал еще полсуток назад, на что я пойду и как вдруг прорвет плотину моей коварной смелости, я бы не поверила...

Глаза Сулеймана были черными и нечитаемыми.

И в то же время, зрачки расширены...

Ноздри широко раздувались.

Даже если он и был в ярости, он умело это скрывал.

Она так и стояла, открывая и закрывая рот шокированно, как рыба.

А в следующее мгновение я почувствовала, как мужское плечо меня небрежно толкнуло, проходя вперед между нашей парой.

Ренат остановился напротив Карины.

— Переиграла саму себя, язвительная сука... — прошипел он, а потом обернулся на меня, — ты дура, Дагмара. Продала душу дьяволу. А я любил тебя... Я, бл..., правда тебя по-настоящему любил... ты была всем…

— Заткнись... Иди к своей невесте, Ренат... — прервал его монолог отец.

— Ты пожалеешь... — произнес он последнее. И я не поняла, адресовал он эти слова мне, отцу или Карине...

Я потом много раз буду снова и снова возвращаться в этот момент и думать, кому же он адресовал те слова, которым суждено было воплотиться в стольких злоключениях этого идеального, богатого семейства...

Море бушевало. Его седые волны были такими яростными и высокими, что даже густая черная ночь не могла скрыть их белизны. Я боялась моря.

Всегда боялась. Хоть оно и было частью моей республики, моей родины, для меня оно всегда было чем-то далеким, непонятным и враждебным. И я не могла понять, как можно спать под это ритмичное, монотонное движение волн. Оно пугало, а не успокаивало. А еще я все время думала о той глубине, что простиралась передо мной до линии горизонта и дальше. Почему-то представляла себя один на один с этой стихией. И это сводило меня с ума...

Дверь позади стукнула. Я вздрогнула сильнее, хотя так и не переставала дрожать все это время. Первый шок, напоминающий агонию раненого, когда не чувствуешь боли, сошел. Его место занял тотальный страх.

Я знала, кто это.

Сулейман и я должны были провести ночь вместе. Как и все последующие ночи. Он мой муж теперь...

Подумать только. Прикрыла глаза и невольно засмеялась. Всего лишь двадцать четыре часа разницы — и я дважды услышала молитву имама... И я дважды сказала «да»...

Один раз окрылил меня, другой добил...

— Часть гостей разъехалась. Часть осталась в доме... — произнес Сулейман. По звуку ударившихся друг о друга пуговиц я поняла, что он снял пиджак и закинул его на кресло.

Обхватила себя руками, так и не отрываясь от шторма за окном.

— Какое дикое море сегодня, — произнес он, проходя мимо и ловя взглядом пейзаж за окном, — не холодно? Закрой...

Рама звякнула замком под моими пальцами. Я прикрыла окно, только сейчас поняв, что реально все это время стояла и мерзла, даже этого не чувствуя.

Вдруг показалось, что мы в вакууме…

Настолько чудовищно мало осталось пространства между нами...

Разговор утра всплывал в памяти острыми клиньями.

Мои трясущиеся губы. Страх, переходящий в отчаяние и острый комок в горле...

— Говори, Дагмара... — голос Сулеймана не был суровым или враждебным. Ужасно было то, что он был знающим, — ты оступилась?

Я молчала, подбирая слова...

Оступилась...

Какое слово чудовищное...

Если ты идешь по горной тропе вдоль реки над ущельем, то «оступилось» значит верную и мучительную гибель.

А что означало мое «оступилась»?

— Я... Ренат... — слова застряли. Не было никакого шанса оставаться такой же храброй и решительной, какой я была после приземления... — мы...

Не успели первые слезы упасть из моих глаз, он накрыл мою руку своей.

— Посмотри на меня, Дагмара... — я подняла глаза на Сулеймана и обожглась. Сейчас он так сильно был похож на сына... вернее сын на него. Мне стало больно. Больно до ощущение рвоты... — это моя вина... Целиком и полностью только моя... Это я не защитил. Думал... — он выдохнул, отвернувшись в сторону, — ты же знаешь, что сегодня у Рената помолвка?

Я покачала головой, всхлипывая.

На что я рассчитывала?

Что Сулейман остановит ее, отзовет сватов, скажет, что брак невозможен, так как его сын совершил...

Ошибку?

Его сын тоже «оступился»?

Я молчала и вехлипывала. Он тоже молчал...

— Я не могу сейчас открыть эту грязь отцу Малихи, ты понимаешь?

Этот брак, Дагмара, не просто союз или прихоть. Это фундамент, на котором будет строиться благополучие всего тухума. Это не отменяет скотства Рената. Он нелюдь, что вовлек тебя в такое. И Аллах свидетель, если бы ты не жила под моей крышей, я бы сейчас винил и тебя тоже. Но ты всего лишь простая, необразованная, ничего не видящая бедная девочка из горского аула. Единственная твоя беда — ты красива... Очень красива... А Ренат слишком испорченный, чтобы не запятнать такую красоту...

К чему он клонил?

Я не понимала...

Да и могла ли я понять их жестокого мира?

В представлении адатов, в окружении которых я росла, я, безусловно, совершила плохой поступок, но тяжесть ответственность в равной степени распределялась и по девушке, и по парню. И тогда уже его род был в ответе.

Он должен был взять в жены ту, кого обесчестил. И тут уже не важен был ни статус, ни положение, ни богатство. Перед глазами старейшин запятнанная честь очищалась только кровью или свадьбой...