— Еще один подход. Потом переодеваться. Полчаса подождешь?

— Без проблем. Тогда в фойе...

Когда я все же выхожу наружу, совершенно не удивлена, что водитель

Карины уехал. Ренат отпустил его, конечно.

И это, как ни странно, приятно где-то в глубине души царапает мое женское эго. То, что он все равно транслирует мне свое внимание и расположение, конечно, льстит. Особенно сейчас, когда я поняла, что в целом каждая первая подруга Карины за исключением разве что Алии, у которой своя любовная эпопея, влюблены в Рената.

— Кофемания? Ты уже подсела на мгимошный вайб? — усмехается он. галантно открывая дверь зала.

— Мне все равно.... пожимаю плечами, — это явно не то, что я ценю в факте поступления...

— Умница... — отвечает он.

Мы стартуем.

В салоне мягкая музыка. Погружающийся в вечернюю дымку город сияет красно-желтыми огнями. Красиво... И я тут уже не совсем чужая...

— Как освоилась, Дагмара? Со стороны, скажу честно, ты просто словно бы самая прекрасная часть этого города... Я в зале увидел тебя со спины с другого конца. И не только я... там все мужики на тебя слюни пускают...

— Мне это не интересно, ты знаешь... — краснею я.

И от того пропускаю факт, что мы свернули куда-то совсем не в сторону ближайшей Кофемании.

Он выдыхает. Лукаво смотрит на меня. В полумраке салона его глаза действительно светятся — мягким, теплым светом, будто внутри у него зажгли маленькую свечу, которую он прячет только для меня.

— Куда мы, Ренат?

Он снова на меня смотрит и улыбается. Эта улыбка — расслабленная, чуть виноватая, но уже по-хорошему настойчивая.

— Не переживай, Дагмара. Я уважаю твои границы и урок усвоил...

Когда машина заезжает на смотровую к Воробьевым горам, я чувствую, как внутри все оттаивает. Снаружи — вечерняя Москва, размытая в свете фар, а здесь, в этом подъеме в гору, есть что-то невесомое, почти студенческое. Я не могу удержаться и улыбаюсь кончиками губ.

— Хочу быть первым, кто привезет самую красивую первокурсницу Москвы на самое романтичное для студентов место...

Я молчу. Только кусаю губу, чтобы не выдать себя слишком быстро.

Мы паркуемся. Ренат выходит первым, обходит машину и галантно открывает мою дверь. Заглядывает в глаза — серьезно и с той легкой дерзостью, от которой у меня внутри все переворачивается. Улыбается.

— Ты обещал кофе...

— И я сдержу обещание, — кивает он. — Тут самый крутой кофе, малышка... Со студенческих лет помню. Вот в этом ларьке.

Он смеется, легко перепрыгивает через зеркальную вечернюю лужу и встает в небольшую очередь. Спустя мгновение возвращается с двумя бюджетными бумажными стаканчиками — белыми, чуть влажными от пара.

— Попробуй. Сирийцы держат. Настоящий восточный кофе.

Терпкий запах сильно бьет в нос — густой, пряный, с нотами кардамона и чего-то далекого, похожего на воспоминание. Я пригубляю. Горьковато, тепло, с легкой кислинкой. Мне нравится.

Мы встаем у широкого мраморного поручня. Внизу, под нами, раскинулась вечерняя Москва: река переливается золотыми чешуйками света, высотки мерцают, как рассыпанное ожерелье, а где-то далеко угадываются огни «Лужников». Ветрено, но его порывы приятны — они гладят лицо, путают волосы и уносят с собой первый глоток кофейного тепла. Воробьевы горы дышат свободой. Здесь пахнет сырой листвой, мокрым камнем и молодостью. Кажется, что весь город лежит у наших ног, доверчивый и огромный.

И в этом ветре, в этом просторе Ренат тихо произносит, не поворачивая ко мне головы:

— Хочу быть первым и последним, Дагмара. Я поговорил с отцом про нас с тобой...

Он произносит это — и я замираю.

Просто перестаю дышать.

Стаканчик с кофе чуть заметно дрожит в моих пальцах, а Москва внизу продолжает жить своей жизнью, не подозревая, что сейчас, на мраморном парапете, у одного человека остановилось сердце — чтобы через мгновение забиться снова, но уже совсем иначе.

— Ты должен оставить в покое Дагмару, Ренат, — отец кидает слова мне в спину, как камень.

Я смотрю в окно.

Снег медленно падает на нашу территорию. Проклятый снег… Уж ведь весна! Апрель! И снова снег! Прямо поверх едва позеленевшей зелени газона… Когда-то тут был красивый сад… Мать очень любила его, свое детище, отдушину. Любила цветы и плодоносящие деревья, а отец никогда ее не понимал. Не понимал, зачем самой копаться в земле и дрожать над каждым бутончиком… не понимал, почему яблоки из сада вкуснее, чем самые дорогие, купленные на рынке. Он не раз предлагал засадить всю нашу территорию газоном всякий раз, когда зимой били сильные морозы и очередные мамины цветы замерзали… Потом матери не стало… И сад запустел… Той же весной отец приказал выкорчевать большую часть роз и перед домом перекопали и застелили траву в рулонах, напоминающий пластиковое покрытие.

Это последний снег в этом году, конечно же. Зима давала свой последний бой. Мой бой с отцом был только впереди…

— Она слишком красива… — я произнес это несознательно. Вспомнил мамины розы — и слова вырвались сами. Долгие годы мне казалось, что нет ничего прекраснее этой абсолютной созданной Всевышним красоты — тонкости, сочности, аромата… Бутоны были совершенными в своей гармонии и чистоте. Когда я увидел в первый раз Дагмару, я понял, что она прекраснее самой свершенной розы, когда-либо созданной природой… — Я не могу, отец… Никогда и ни одна женщина так не пленила меня. Я… — я не знаю, зачем я исповедуюсь. Может быть, потому что он отец… Потому что он мужчина… В жизни каждого мужчины бывает женщина, которая ломает все, заставляет изменить принципам, нарушать клятвы, превращает монстра в котенка или, наоборот, котенка в монстра… Смешно звучит, но с первого взгляда я знал, что такой для меня станет эта милая неискушенная девушка, спрятанная высоко в горах…

Я обожал опытных женщин. Я наслаждался их умениями. Я любил эту вечную игру на грани. Мне льстило водить за собой по дорогим ресторанам, а потом укладывать в свою постель звезд, певиц, инфлюенсерш. Они были переходящим знаменем в среде таких, как я. Гетеры двадцать первого века. Прекрасные, холодные, расчетливые… Тем было интереснее ломать их суть… Вскрывать их подноготную… Превращать очередную опытную светскую львицы в течную кошку на поводке, которая будет готова ползать у меня в ногах, вымаливая еще толику внимания.

Дагмара… Она была не то, что другой породы. Не то, что из другого теста. Дагмара была редким алмазом… Когда я думал. Что ее в буквальном смысле ласкал только ветер, во мне просыпался какой-то дикий, первобытный дух собственника. Я торжествовал и предвкушал, я с ума сходил. Если бы я мог, не разрешил бы ей раньше времени оказаться в Москве. Одна мысль о том, что на ее неприкрытую, беззащитную, дикую красоту могут смотреть с такой же алчностью, как я сам смотрю, вызывала желание убивать…

— Ренат, — возвращает меня в реальность отец. Я глубоко дышу. Потому что одна мысль о ней заставила меня возбудиться даже при нем, — ты сейчас говоришь, как четырнадцатилетний мальчишка, который проходит кризисы пубертата. Ты совсем что ли? Среди вас, кахбунов и потаскунов Москвы первого калибра, новая мода что ли? После шлюх переключились на глупых неопытных целок? Так найди себе. Благо, что этого биомусора побольше, чем опытных давалок… Отъезжаешь десять километров от Москвы — любая за тобой пойдет. Черная, белая, красная… Дагмара из наших. Как бы ни было, она из нашего рода. Моя задача устроить ее жизнь.

Я резко разворачиваюсь на отца. В глазах темнеет.

— О чем ты? Что значит «устроить ее жизнь»?

Он сидит хозяином жизни за своим массивным дубовым столом. Пьет коньяк. Смотрит на меня с прицелом в глазах.

— Она молодая и глупая. Благо, что красивая. Мне некогда думать о том, кто там на нее западет в институте. А явно западут, если вон, даже такой опытный и пресыщенный подлец, как ты, запал. Она не моя дочь, чтобы я выслеживал все ее телодвижения с охраной. Много чести. Замуж ее надо выдать побыстрее. Пусть муж и думает о ее будущем.