Я обернулась. И в ту же секунду поняла, что мир только что треснул пополам… Я так отчаянно сейчас помню этот момент, так отчаянно… Помню даже, как шумела молодая листва над головой, когда я посмотрела…

Я знала этот род. Кто в нашем ауле не знал? Черчесовы — легенда, кровь, история... Их прадед когда-то уехал в Москву еще в советские времена, сделал состояние, потом передал сыну... Сейчас Сулейман Черчесов был одним из самых богатых людей в стране. И при этом он не забывал корни. На его деньги построили новую мечеть, отремонтировали школу, проложили дорогу к районному центру, облагородили родник, который считался святым…

Каждый год на праздник Весны кто-то из Черчесовых обязательно приезжал в аул. Иногда сам Сулейман, иногда кто-то из трех сыновей. И каждый раз это было событие. Девушки сходили с ума, парни завидовали, старики одобрительно кивали...

Но сейчас я смотрела не на респектабельную группу. Я смотрела на одного…

Он стоял чуть в стороне от остальных. Высокий. Очень высокий. Темные волосы, черные, как вороное крыло, чуть тронутые ветром… Черкеска сидела на нем так, словно была сшита не портным, а самими небесами — идеально по плечам, по груди, по тонкой талии, перетянутой узким серебряно-золотым с инкрустацией поясом. Красная. Ослепительно-красная, как мак, как кровь, как закат над горами… И на груди — газыри.

Газыри — это гнезда для патронов, которые раньше нашивали на черкеску воины. По семь с каждой стороны, по числу дней недели, по числу ступеней рая, по числу пуль, которые может вместить грудь мужчины... Сейчас это было просто украшением. Просто данью традиции. Но на нем эти серебряные цилиндрики смотрелись не как декор. Они смотрелись как обещание. Как напоминание о том, что перед тобой — воин. Даже если он никогда не держал в руках настоящего оружия…

Какой красивый молодой мужчина! Он разговаривал с кем-то из старейшин, чуть склонив голову, и улыбался той особенной улыбкой, которой богатые улыбаются бедным — снисходительно, но вежливо. Почему-то эта мысль тогда меня кольнула… Мужчина вдруг, словно почувствовав мой взгляд, поднял голову.

Наши глаза встретились.

Я не смогла отвести взгляд. Просто не смогла. Вопреки воспитанию, вопреки гуляющему по крови кипятком стыду, я смотрела на этого мужчину из другого мира с благоговейным восторгом… Как на Бога…

А Он смотрел на меня… На меня! Через всю площадь, через сотни людей, через всю мою прошлую жизнь, которая в этот миг кончилась, — и во взгляде его было что-то такое, от чего у меня подкосились колени.

Серо-голубые глаза. Легенды гласили, что такого цвета глаза в нашем селе только у потомков ханов… У тех, чья кровь избранная и чистая... Даже на расстоянии мне казалось, что они с золотыми искрами, зажженными солнцем… В них читалось все сразу: интерес, удивление, знание, опасность… И еще что-то, чего я не могла назвать, но от чего сердце пропустило удар…

— Дагмара! — Зарина дернула меня за руку. — Ты чего? Побледнела вся...

Я моргнула. Отвела взгляд. Посмотрела на подругу, не видя ее.

— Ничего, — прошептала я. — Грудь... сперло.

Но когда я снова подняла глаза, он все еще смотрел на меня. Смотрел, не отрываясь, словно я была единственным человеком на этой площади. Словно вокруг не было ни старейшин, ни его семьи, ни сотен людей. Были только я и он…

— Это кто? — произнесла сипло, облизывая пересохшие губы.

— Ренат Черчесов, — с придыханием ответила Зарина, — старший сын Сулеймана. Двадцать девять лет, не женат. Правая рука отца… Московский гуляка… И просто красавец… Аллах, посмотрите, девочки, как он красив в черкеске!

Тот, о ком шептались девушки. Тот, за кого любая из нас вышла бы замуж, даже не глядя, даже не спрашивая, даже зная, что счастья не будет…

Он вдруг улыбнулся — чуть, одними уголками губ, — и кивнул. Мне. Едва заметно, почти неуловимо. А потом отвернулся и снова заговорил со стариками, словно ничего не произошло…

— О боже, — выдохнула Патимат. — Вы видели? Он на кого-то смотрел из нас! Ренат Черчесов на кого-то смотрел!

— На меня, наверное, — хмыкнула Зарина, поправляя платок. — Я сегодня такая...

Я молчала. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Ладони вспотели. В ушах шумело…

И правда, с чего это я решила, что он на меня уставился?

Я даже попыталась уверить себя, что мне показалось.

Глупая…

Это было только начало. Только первый шаг к роковому и неизбежному.

На площади заиграла зурна, забили барабаны. Начались танцы. Но я ничего не слышала. Я смотрела на красную черкеску среди толпы и чувствовала, как судьба затягивает петлю на моей шее.

Бабушкины слова всплыли в памяти:

— Красота женщины — дикий зверь... Если ты не приручишь его, он убьет твою душу…

Зурна пела, а горы отвечали ей эхом. Барабаны били в такт моему сердцу, которое никак не желало успокаиваться. Площадь превратилась в единый живой организм — люди кружились в танце, хлопали в ладоши, выкрикивали что-то радостное, забыв о возрасте, болезнях, заботах. Даже старики притопывали, сидя на почетных местах, и в такт покачивали головами. Танец на Кавказе — это всегда ритуал. В нем столько жизни и силы, столько смысла. По-настоящему глубину его смысла может прочувствовать только выходец из этих мест… Лезгинка льется в нашей крови… Она и есть мы.

Я стояла у края импровизированного круга, наблюдая за танцующими. Старалась делать вид, что смотрю поверх, невовлеченно, как у нас положено девушке. На самом деле я искала только одного... Красный. Среди пестроты национальных костюмов — белых, черных, темно-синих, зеленых — красный горел маяком, зажигалкой, предупреждением…

— Дагмара, чего стоишь как вкопанная? — Зарина тянула меня за руку. — Пошли в круг! Ой, смотри, Асланбек смотрит опять. Сейчас пригласит тебя…

— Идите, я потом, — отмахнулась я, чувствуя, как внутри все сжимается от нехорошего предчувствия, — не хочу танцевать сегодня…

Они ушли — Зарина и Патимат, увлеченные всеобщим весельем, забыв обо мне через минуту. А я осталась. Стояла под старым орехом, прижимая ладони к груди, чтобы унять сердце, и смотрела, как он танцует.

Ренат Черчесов двигался так, словно родился в этом танце. Легко, грациозно, но при этом с той мужской статью, которую не купишь за деньги и не воспитаешь в закрытых школах. Его партнерша — какая-то счастливица из соседнего села, судя по незнакомому платку, — едва поспевала за ним, то краснея, то бледнея от его близости. А он улыбался ей, но глаза его смотрели поверх ее плеча. Небрежно, легко… Последние движения — и я точно знала, что он больше про нее не вспомнит.

Сердце резко укололо…

Я рвано схватила воздух ртом.

Ренат крутанулся и снова наши глаза пересеклись…

Я замерла. Дышать... Нужно дышать.

Танец кончился. Барабаны сначала чуть замедлили темп, подстраиваясь под новую мелодию, а потом забили снова. Пары в кругу сменились. Я продолжала улыбаться и хлопать.

Ренат галантно поклонился партнерше, что-то сказал, отчего та вспыхнула до корней волос…

— Салам, красавица, — раздалось сбоку, и я подпрыгнула от неожиданности.

Асланбек. Ну конечно же… Куда без него…

— Пойдем танцевать.

— Я не танцую сегодня… — сжала губы, уходя от его взгляда. Как же меня бесило, когда он на меня смотрел!

— А что так? Вырядилась, пояс серебряный мамкин надела… Себя же показать… Губы свои намазала, чтобы каждый мужчина на них смотрел…

— Что непонятного, братишка? — вдруг услышала я голос сзади и резко обернулась…

Нет… Не может быть…

— Она мне танец обещала…

Позади всего в шаге от нас стоял Ренат, смотрел на меня и улыбался…

Обошел меня? Когда? Я смотрела вперед, а он появился сзади, как настоящий джинн, как наваждение…

Он стоял так близко, что я чувствовала запах его парфюма — горьковатый, древесный, с нотками чего-то сладкого, запретного. И запах гор. И запах денег, хотя я не знала тогда, как пахнут деньги… Просто никто никогда в моем окружении так не пах…