А я и не отрицал этого. И собирался кричать об этом хоть на весь мир. Каким бы ни был исход, я не отдам его Сулейману. Я ее ему не отдам! Достаточно уже все мы посидели под деспотичной пятой папашки…
Дальше дело оставалось за малым. Как учат в самых изощренных стратегиях, нужно было максимально пройти по пути блефа, чтобы усыпить бдительность противника. Это я и сделал… Подкупить отчаянного молодца, который должен был совершить полусмертельный трюк с моей машиной, оказалось не так сложно. Все же отец потерял сноровку. А может просто заветное словосочетание «силовые структуры» сыграло свою роль и парнишка сильно расклеился, когда к делу подключились мои кенты из органов…
В итоге вместо меня в машине оказался каскадер. Оставалось довести эту партию до конца. Тяжелая травма, операция, реанимация… Мир не без добрых людей и в сфере медицины. Друзья помогли мне и в этом вопросе, умело сыграв в мое нахождение в госпитале, но запретив Сулейману живой доступ ко мне. Потому что в палате меня не было… Отважная главврач больницы замечательно сыграла свою роль, узнав ряд нюансов нашей истории, в том числе и о беременности Дагмары…
Одна эта мысль и окрыляла меня, и ввергала в пучину ужаса…
Моя девочка совсем одна в его лапах…
Он чудовище.
Сошедшее с ума чудовище…
Когда я узнал, что он вынашивает планы устроить пиршество в селении, все стало понятным. Сулейман хочет видеть Дагмару там, откуда все началось… Его одержимость ее матерью к старости лет переросла в манию… Да и нужно было всему миру затвердить, что она его и ждет его ребенка…
Думаю об этом — и пальцы хочется сжимать до хруста.
И снова именно Карина выступила моим главным союзником. На братцев полагаться было нельзя. Они оба слишком лизали ноги отцу и надеялись на его благосклонность. Им проще было принять мою гибель от его руки, чем отказаться от того, что есть… А Карина… Еще месяц назад я бы даже не подумал доверять Карине, но сейчас… Что-то внутри изменилось в ней в лучшую сторону… Наверное, будь я менее поглощен своими делами, я бы с легкостью смог разгадать, что за этим стояло, но пока я думал лишь об одном… Мне нужен человек изнутри, кто бы смог без лишней огласки и без подозрений отслеживать малейшие перемещения Сулеймана. Мне нужен был момент, чтобы остаться с ним наедине и… открыть ему правду. А вернее, показать, что это как раз я, кто знает эту самую правду… Карты на стол. Не было смысла играть в отца и сына. Мы были соперниками и врагами теперь… И я не собирался сдаваться только потому, что он лишит меня наследства… Или ног… Да, я понимал, что это будет означать одно — объявление войны между нами, но другого варианта представить я не мог.
Я ждал этого момента три недели, три дня и семь часов — считал каждую минуту, каждую секунду, каждое биение собственного сердца, которое отбивало ритм только для одного — чтобы встретиться с ним, лицом к лицу, без масок, без лжи, без той проклятой игры, которую он вел всю мою жизнь… Столько, сколько я вообще себя помнил!
Когда я поднимался по старой, заросшей тропе к лесничьему дому, воздух в горах был прозрачным и колючим, как битое стекло. Сегодня ни с чем не сравнимый запах гор казался особенно острым, особенно настоящим. Он трогал легкие при каждом вдохе…
— Он пошел в гору, в лесничий домик, один, — написала мне Карина, — что ты задумал?!
Я прочитал, но ничего не ответил. Просто ускорил шаг, решив подняться на вершину взгорья так, как делал это с детства — ногами. Увидел его машину у подножия. Черный внедорожник, как у всех уважаемых людей в этих краях, дорогой, но бездушный, как и его владелец, потому что отец всегда выбирал то, что подчеркивало статус, а не то, что грело душу. Я вырос в тени этих машин, этих домов, этих бесконечных правил, которые он диктовал, словно сам был Всевышним, словно сам мог решать, кому жить, а кому умереть. Все мы выросли, все четверо. Сломало ли это нас? Сделало ли бездушными?
Я старался быть максимально бесшумным. Чтобы он не обнаружил меня раньше времени, чтобы застать его врасплох… Я выдохнул медленно и глубоко, шагнул из тени деревьев прямо к нему, к этому человеку, который дал мне жизнь, но который всю эту жизнь пытался отнять… И если раньше это было не физически, то уж точно умозрительно…
— Салам, отец, — старался звучать максимально сдержанно, но внутри все кипело и рвалось наружу. — Как же нехорошо получается… такое важное событие для семьи — и без меня…
Он дернулся резко, как зверь, почуявший ловушку, и его рука, все еще сжимавшая член, дернулась вверх, и он застегнул ширинку с такой поспешностью, что я чуть не рассмеялся — впервые в жизни я видел его растерянным, испуганным, потерявшим ту проклятую уверенность, которая всегда делала его неуязвимым в моих глазах…
— Ты… — его голос сел, в нем не было привычной стальной твердости, только хрип и страх, которые он пытался спрятать за маской гнева. — Ты должен быть в больнице. Операция… тебя оперировали, я сам видел документы… Какого черта…
— Операция была фальшивкой, отец, — перебил я, делая шаг вперед, и он отступил назад, вжавшись спиной в гнилые доски сортира, которые жалобно скрипнули под его весом. — Как и твоя забота, как и твоя любовь, которой никогда не существовало… Я знаю все — про машину, про то, что ты хотел сделать, про то, что ты сделал с матерью Дагмары, с ее отцом, с ее бабкой… Знаю про все твои манипуляции вокруг Дагмары, про то, как ты использовал Карину в своих целях, — хмыкнул, закатив глаза, — да что только я не знаю… Все, Сулейман. Каждая капля крови на твоих руках, каждое преступление, каждое убийство, каждое разрушенное сердце…
Он смотрел на меня так, будто видел призрака. Впервый в его глазах я увидел страх, но страх быстро уступил место другому — старой, въевшейся в кровь ненависти, которая всегда была между нами, которая росла и крепла с каждым годом, с каждым моим шагом, с каждым его ударом. Удивительно, но по силе отцовская любовь сравнима только с отцовской ненавистью…
Он выпрямился, одернул пиджак, поправил воротник — собирал себя по кускам, как разбитую вазу, пытаясь вернуть ту маску величия, за которой прятал свою гнилую, прогнившую насквозь душу…
— Ты смеешь обвинять меня, щенок? — зашипел он, — Я строил империю, пока ты играл в игрушки. Я создал все это — деньги, власть, влияние, связи, которые держат этот мир. А ты? Ты только и умел, что трахать шлюх и проматывать наследство, которое я заработал кровью и потом! И эту… эту деревенскую дрянь, которая прикинулась невинной овечкой, а сама прыгнула ко мне в постель, как только увидела, что у меня больше денег, чем у тебя…
— Заткнись! — мой голос сорвался на рык, я сделал еще шаг, чувствуя, как кровь приливает к лицу, как кулаки сжимаются сами собой, как в груди разгорается огонь, который я сдерживал так долго, так мучительно, так отчаянно. — Не смей о ней! Не смей произносить ее имя! Ты не имеешь права даже думать о ней!
— О, я буду произносить! — он усмехнулся, — Ты думаешь, она тебя любит? Она просто искала, кто даст больше — и я дал, я дал ей все, и она дала мне наследника, того, кто заменит тебя, заменит всех вас, никчемных, слабых, неспособных даже на то, чтобы быть достойными сыновьями! Это тебя так выбесило? Боишься бабла лишиться?!
Эти слова стали последней каплей — ярость захлестнула меня темной, горячей волной, и я рванул вперед, сбивая его с ног, и мы упали в грязь, в прелые листья, и я навис над ним, сжимая его горло, чувствуя, как его пульс бьется под моими пальцами — быстро, испуганно, по-человечески… Хоть что-то у этого монстра было как у человека!!!
— Ты убил их! — кричал я, чувствуя, как слезы жгут глаза, как голос срывается на хрип, как все те годы боли и унижения вырываются наружу одним страшным, долгим, отчаянным воплем. — Ты убил ее отца! Ее мать! Бабушку! Да это ты мать довел своими изменами и отношением наплевательским! Когда она была при смерти, ты тусил в Турции с очередной своей любовницей! За что?! За что, папа?! Ответь мне! Ты же человек, а не зверь! Почему так жестоко?! Прицельно направить в меня машину, чтобы замочить?! Ты же дал мне жизнь, и я не просил об этом, я не выбирал быть твоим сыном, но я им стал, и все, что я хотел — это чтобы ты просто был отцом, просто был рядом, просто любил меня!
