— А после?

— Решим.

Ложь прозвучала слишком осторожно.

Рабочие всё поняли.

Один из подмастерьев тихо выругался. Другой спросил, можно ли забрать собственный инструмент. Игнат рявкнул на него, но прежней уверенности в голосе не было.

Михаил смотрел на этих людей и чувствовал тяжесть, которую прежде связывал только с должностью начальника участка. Когда линия вставала, работники теряли премии. Когда предприятие сокращало расходы, под увольнение попадали не цифры из ведомости, а конкретные слесари, наладчики и операторы с семьями.

Только теперь предприятие принадлежало его семье.

А денег хватало меньше чем на месяц жалованья.

— Никого сегодня не увольняем, — сказал Михаил.

Рабочие посмотрели на него.

— Молодой господин, — начал Павел Тихонович.

— Я сказал — сегодня. Завтра соберёмся и решим, что можно делать законно при приостановленной лицензии.

— Ничего, — буркнул старший мастер после Игната. — Без допуска даже крышку накопителя открывать нельзя.

— Значит, не будем открывать накопители. Осмотрим механическую часть, приведём в порядок помещение, проведём опись. За это время выясним, где у нас уходят деньги и что можно продать без вреда для работы.

— Уже продавать нечего, — сказал кладовщик.

— Тогда найдём, на чём заработать.

Он произнёс это увереннее, чем чувствовал.

Рабочие расходились медленно. Кто-то кивнул, кто-то не поверил. Подмастерье, спрашивавший об инструменте, задержался у ворот и бросил на Михаила странный взгляд — виноватый и одновременно решительный.

Михаил запомнил его лицо.

После полудня состояние ухудшилось. Доктор заставил его лечь и запретил вставать до вечера. На этот раз спорить не пришлось: комната плыла перед глазами, а пальцы правой руки не слушались.

Варвара принесла еду — бульон, хлеб и маленькую чашку крепкого чая.

Чай оказался настоящим, хотя пах иначе. Эта мелочь неожиданно ударила сильнее, чем магические лампы и чужое отражение. Сергей пил чай каждое утро, обычно на ходу, ругаясь на пробки или опаздывающего мастера. Теперь российская кухня, квартира с вечно протекавшим краном и даже шум соседского ремонта казались частью законченной жизни.

Там остались мать, бывшая жена, коллеги.

Кто сообщит им о смерти?

Нашли ли тело?

Сколько человек пострадало при взрыве?

Он до сих пор не позволял себе задавать эти вопросы.

— Невкусно? — спросила Варвара.

Михаил понял, что долго держит чашку, не отпивая.

— Нормально.

— У тебя такой вид, словно вспомнил что-то неприятное.

— Вспомнил дом.

— Ты находишься дома.

— Другой… Неважно.

Она села у окна.

— Доктор говорит, память может возвращаться странными кусками. Запахи, звуки, чужие фразы. Не пытайся вытянуть всё сразу.

— Откуда ты знаешь?

— Работаю в лечебнице, если ты забыл.

Он действительно забыл.

— Кем?

— Помощницей лекаря Миловидова. У нас есть отделение контурных травм.

— Ты училась медицине?

— Два года на женских курсах. Потом денег не стало.

В её голосе не прозвучало упрёка, но Михаил услышал невысказанное продолжение. Деньги ушли на лечение отца, мастерскую, долги, а затем на бессмысленные попытки прежнего Михаила пробудить дар.

— Ты вернёшься к учёбе, — сказал он.

Варвара подняла бровь.

— С каких доходов?

— Пока не знаю.

— Удобный ответ.

Она повторила слова Воронцова с почти точной интонацией.

Михаил усмехнулся.

— У меня будет шестьдесят дней, чтобы придумать.

— Шестьдесят один.

— Один уже почти закончился.

— И принёс труп, покушение, закрытую мастерскую и подозрение в подделке документов. Если продолжишь в том же темпе, к концу срока станешь императором или окончательно разоришь губернию.

— Постараюсь остановиться на мастерской.

Варвара всё-таки улыбнулась. Быстро, почти против воли. Улыбка сделала её моложе и сразу исчезла.

— Ланской приезжал вчера, — сказала она.

— Штабс-капитан?

— Значит, вспомнил.

— Только имя и то, что мы поссорились из-за него.

— Ты назвал его охотником за приданым.

— У нас есть приданое?

— Вот именно.

— Тогда обвинение выглядит нелогично.

— Раньше тебя это не останавливало.

Михаил отложил ложку.

— Он тебе нравится?

— Это тебя не касается.

— Справедливо.

— И всё?

— А что ещё я должен сказать?

— Обычно ты начинал объяснять, что Ланские смотрят на нас свысока, что Андрей Сергеевич выполняет приказ семьи и что я выставляю себя дурой.

— Я его не знаю.

— Ты встречался с ним десятки раз.

— Сергей не встречался.

Мысль едва не превратилась в слова. Михаил успел остановиться.

Варвара заметила паузу.

— Что?

— Я не помню его достаточно хорошо, чтобы судить. Если он тебе нравится, это твоё дело.

— Даже так?

— Даже так.

— А если он хочет воспользоваться нашим положением?

— Тогда ты это заметишь раньше меня. Если не заметишь, поговорю с ним. Но сначала без оскорблений.

— Смерть действительно улучшила твой характер.

— Не советую проверять метод на себе.

За дверью послышались быстрые шаги. Вошла Елена Павловна, держа в руке конверт.

— От Воронцова. Он требует, чтобы мы прибыли в город к девяти утра. Игната тоже вызывают.

— Вскрытие регистратора?

— И повторный допрос.

Она подала письмо.

Внизу следователь приписал от руки: предварительный анализ вещества из шприца завершён. Состав совпал с ядом, обнаруженным в крови Левина.

Ночной убийца и убийца чертёжника использовали одно средство.

— Это хорошо, — сказал Михаил.

— Что именно? — холодно спросила Варвара.

— Если яд редкий, можно найти продавца или изготовителя.

— «Ночной сон» используют лекари, охотники и мастера, работающие с крупными животными, — ответила она. — В малой дозе он успокаивает сердце. В большой останавливает.

— Значит, след приведёт в лечебницу?

Варвара побледнела.

— У нас есть такой состав.

— Кто имеет доступ?

— Лекарь, две помощницы и старший санитар.

— Включая тебя?

— Включая меня.

Елена Павловна медленно села.

— Варя?

— Я ничего не брала. Все сильные средства записываются в журнал.

— Журналы можно изменить, — сказал Михаил.

Сестра резко поднялась.

— Благодарю за доверие.

— Я не обвиняю тебя. Я говорю, что убийца мог изменить запись.

— Или ты решил, что человека со шприцем вообще не было. Очень удобно: покойник держит твою застёжку, яд доступен мне, а видела нападавшего только семья.

— Игнат видел разбитое окно и шприц.

— После твоего крика.

— Варя, — сказала мать.

Но девушка уже вышла, хлопнув дверью.

Михаил провёл ладонью по лицу.

Инженерное мышление имело недостаток: перечисление возможных причин люди часто принимали за обвинение. На производстве это тоже случалось, но насосы хотя бы не обижались.

— Прежде ты сначала говорил, а потом думал, — заметила Елена Павловна. — Теперь думаешь правильно, но говоришь всё так же.

— Я не считаю её виновной.

— Скажи это ей, а не мне.

— Скажу.

Он встал, намереваясь догнать Варвару, но мать остановила его.

— Позже. Ей надо успокоиться.

Елена Павловна посмотрела на портрет Александра, видимый через открытую дверь кабинета.

— Ты сильно изменился, Миша.

Михаил не нашёл безопасного ответа.

— Доктор предупреждал.

— Память может изменить привычки. Боль — характер. Но ты иначе смотришь на людей.

— Хуже?

— Внимательнее. Будто увидел нас впервые.

Она подошла ближе и коснулась его щеки.

— Я не стану спрашивать сегодня. Только не лги мне без необходимости.

У Михаила перехватило горло.

Он мог признаться. Рассказать о Сергее Лаврове, заводе, взрыве и пробуждении в теле её сына. После этого Елена либо сочла бы его безумцем, либо поверила и поняла, что Михаил действительно умер.