Как-то вдруг он заметил, что вид у гостей довольно неважный. Всё они были ранены - каждый перевязан какой-то корой в двух или трех местах, а мелких порезов и ссадин и вовсе десятки на каждом. Тем не менее, смотрели они на всех вокруг так, словно те собрались на торжество в их честь.

Димка без труда опознал предводителя маленького отряда - мальчишку лет тринадцати. Едва толпа вокруг расступилась, тот сам пошел к нему и остановился шагах в пяти, откровенно разглядывая - рослый, крепкий, круглолицый, с внимательными пристальными глазами и русой короткой стрижкой. Совсем не похожий на немца, честно говоря. Но смотрел он... как-то странно. По-взрослому. Без ненависти, но как-то напряженно. Димка, впрочем, мог его понять. Если бы они впятером приперлись в такое большущее племя, которое возглавляет немец, то тоже ощущали бы себя в нем... неуютно. Мягко говоря.

Он отыскал взглядом командира разведчиков. Лэйнтал Эйно (или как там его звали? Димка с ужасом понял, что не помнит...) смотрел на него... как-то расслабленно. Словно не таились совсем рядом, за речкой, злобные Хоруны... или в самом деле больше не таились?..

Он вновь взглянул на немцев, на их израненные тела и общее небольшое количество. Вывод, как говориться, напрашивался. Озвучить его он, правда, не успел.

- Ты вождь? - отрывисто спросил парень. По-русски, совсем без акцента, которого Димка невольно ожидал. Впрочем, так тут говорили все. Или всем просто казалось, что другие говорят на их родном языке...

- Да, - вождем себя Димка не считал, но решил не углубляться в терминологические тонкости. Немец, однако, всё ещё выжидательно смотрел на него и мальчишка, вздохнув, представился: - Димка. Дмитрий Светлов.

- Генрих Тойзен, - немец протянул ему руку и Димка без дальнейших рассуждений пожал её.

На этом церемония знакомства и кончилась - шумная, возбужденная толпа повалила в лагерь. Димка - да и никто вообще - это не приказывал, так вышло как-то само собой. Димка, впрочем, не возражал, да и к чему? Всё равно, скоро уже он всё узнает...

Лагерь, правду говоря, ничем не поражал воображение - разве что необычными в этом мире размерами. На поляне возле неширокой степной речки сгрудилось несколько десятков шалашей - не бог весть какое жилье, но оно всё же защищало от дождя и ветра, а ничего больше от него и не требовалось - холодов тут не бывало никогда, да и вообще, в этих шалашах только спали. Они, правду говоря, и не годились для другого...

Димка, правда, пожалел об отсутствии места, где он мог бы подобающе принять гостей - и невольно усмехнулся этой мысли. Похоже, он и впрямь начал незаметно превращаться в самого настоящего царя, озабоченного тем, как бы попышнее пустить пыль в глаза иноземным послам...

Но, так или иначе, Зимнего Дворца под рукой как-то не было, не было вообще никакого дворца, так что коллектив без затей расположился вокруг горевшего в центре поляны большого костра - в нем пеклась обмазанная глиной пойманная рыба и накопанная в степи дикая местная "картошка" - мелкая и жестковатая, но вполне сытная и съедобная, в печеном, по крайней мере, виде...

Димка от всей души порадовался наличию в лагере девчонок - они не только ухитрялись доставать тут еду буквально из-под земли, но и ещё вполне по-земному вкусно её готовить. По крайней мере, печеная картошка с рыбой не удивила бы его, отведай он её где-нибудь в школьной столовке - не бабушкины пироги, ясное дело, но вполне можно утолить голод, не морщась...

Немцы устало опустились на вытоптанную траву. Девчонки поднесли им забавные местные "тарелки" - плоские плетеные корзинки, накрытые большими листьями, с буквально наваленной на них разнообразной снедью. Жареной рыбой, "картошкой", набранными в лесу фруктами...

Глядя на то, как жадно немцы жрут, Димка поморщился - дела с едой тут обстояли неважно. Никто не голодал, конечно, но и особенной сытости не было, пусть и потому, что на такой еде не разожрешься. А немцы жрали буквально за троих каждый, словно их сутки не кормили... но ведь, скорей всего так оно и было...

Димка вспомнил, как они сами неслись по этому проклятому лесу, спеша убраться подальше от замогильных стонов Червя - и передернулся. Но у них, по крайней мере, были запасы еды, позволявшие убегать хоть на сытый желудок - а немцы, похоже, бежали вообще налегке, не останавливаясь даже затем, чтобы поохотиться или нарвать каких-то фруктов. И он вполне мог их понять...

Нажравшись, немцы сразу осовели и обмякли, физии их как-то разгладились - страшноватое, чего уж там, выражение звериной готовности отбиваться сразу от всего исчезло с них и Димка невольно подумал, что старинный обычай немедленно кормить гостей не на пустом месте взялся - голодный гость страшней лютого волка...

Ежу ясно было, что больше всего сейчас немцам хочется завалиться спать и продрыхнуть сутки, как минимум, но вся наличная общественность, не исключая и самого Димки, с нетерпением ждала их рассказа, - и они не стали её разочаровывать...

- Четыре дня назад мы спасли мир, - явно без излишней скромности заявил Генрих. Вокруг, разумеется, тут же поднялся шум - удивленный и растерянный. Дождавшись, когда он затихнет, немец продолжил - едва ли не торжественно: - Хоруны направлялись на запад, чтобы предаться Червю и тем освободить его. Но мы - мы уничтожили их, хотя многие из нас погибли!

По рядам собравшихся раскатился ликующий вой - бесконечное ожидание "ответного визита" Хорунов изрядно вымотало всем нервы - но в груди у Димки ёкнуло. Гуманист сраный, зло подумал он про себя. Сминдальничал, пожалел гадов - и едва не погубил весь мир. И, если бы не...

Он взглянул на Генриха. Немец тоже смотрел на него. И совсем не сонно. Довольно зло на самом деле и в груди у мальчишки снова ёкнуло. Конечно, по дороге сюда немцам уже успели рассказать о "вдохновителе наших побед" и о том, что именно он, Димка, решил отпустить пленных. Не подумав, прямо скажем, к ЧЕМУ это может привести. И теперь они все - в долгу у немцев. В неоплатном долгу, на самом-то деле. И вот это было очень, очень неприятно. В основном потому, что он, Димка, устроил всю эту ситуацию единственно по своему слабодушию. Которое сослепу принял за благородство. И другим пришлось проливать кровь, пришлось гибнуть, чтобы исправить его, Димки Светлова, ошибку... Не насовсем, слава богу - иначе, наверное, он вообще не смог бы жить - но так погано ему не было, наверное, ещё никогда в жизни...

Тут же он вспомнил, что жить ему в любом случае придется - и от этой мысли ему стало ещё гаже. Димка никогда не представлял, что станет жалеть о недоступности смерти, как последнего выхода - однако же пришлось. Лишь теперь он понял, что этот мир, при всей его внешней несерьёзности и даже сказочности, намного, намного более жесток, чем его родной. Из него нет выхода - то есть, никакого и совсем. Чтобы он тут ни натворил - ему придется с этим жить и жить, и не дай ему боги сотворить что-то такое, после чего он не сможет жить - и не сможет умереть...

Задумавшись, Димка не сразу заметил, что немцы куда-то исчезли. Впрочем, вскочив и покрутив головой, он тут же обнаружил, что они угодили в руки девчонок - те, ясное дело, не могли пройти мимо увечных и калеченых...

В душе снова шевельнулось раздражение, но его Димка благополучно подавил. Это и вовсе было глупое, бессмысленное чувство, на которое уж точно не стоило тратить сил и времени. Особенно имея перед носом куда как более серьёзные проблемы. Например то, что теперь очень многие начнут думать о том, что он, Димка - попросту слизняк, который не решился сделать то, что нужно было сделать. А это было чревато пусть и не переворотом - всех здешних боевых ребят Димка числил в друзьях - но тем, что народ просто плюнет на него и разойдется. И тогда его планам - конец. С двумя или тремя десятками ребят ему никогда не отбить Столицу у Метиса, не освободить девчонок, а тогда...