— Ты правильно решил, — сказал я наконец. — Скажи Григорию, что я жду его завтра в девять утра. Поговорю с ним сам, без криков и угроз. Объясню, как и что обстоит, если он чего-то не понял.

— А вдруг он не пойдёт?

— Придёт, — я усмехнулся. — Он же боец. А бойцы не пропускают вызов.

Змей кивнул, развернулся и пошёл к двери.

— Командир, спасибо, что не отмахнулись, — остановился он, обернувшись на пороге

— За что? — я поднял бровь.

— За то, что выслушали. Многие бы на вашем месте сказали — разберитесь сами. А вы — нет. Вы дали мне самому прийти к ответу.

— Ты к нему и пришёл, — сказал я. — Сам. Я только сидел и слушал. Ну, и вопросы задавал.

Он лишь усмехнулся напоследок — на этот раз иначе, без своей обычной кривой улыбочки.

— Санчес, не занят? — заглянул ко мне Никифор, когда я сделал паузу на крепкий кофе, перед тем, чтобы ещё раз, уже на не замыленный взгляд, пробежаться по нашей очередной разработке, на которую мы с Хуго только что убили полтора часа, доводя её до совершенства.

Если что, мы с Хуго Малый Эвакуатор конструируем. Раз уж Отряд разросся, и зачастую ходит отдельными самостоятельными группами в Пробои, то им не помешает средство экстренной эвакуации. Вот его-то мы с Хуго и изобретаем. И уже давно. Но вроде сегодня первую модель пока чисто теоретически подготовили к производству и окончательно отладили.

Вышла этакая большенькая полноприводная самоходная тележка, с мощными маноаккумуляторами и блоком телепортации. Хочешь — четырёх раненых на ней из Пробоя отправь прямо в полевой госпиталь, а то и обратный путь возможен, если у кого-то из группы есть при себе Маячок. Получишь усиление в четыре бойца или полтонны полезного груза.

Пока чисто теоретически аккумуляторов хватит на два телепорта по двадцать — двадцать пять километров, или четыре, на уже на десять — двенадцать.

Стоимость… стоимость серьёзная выходит, но про неё пусть армейцы переживают. Для них один Малый Эвакуатор обойдётся в один БТР, а его перезарядка — в полный боекомплект для этого БТРа.

— Что у тебя, Никифор? — отвлёкся я от схем и расчётов.

— Давай Первый детдом под себя заберём?

Ответил я не сразу. «Первый» — больше нашего почти в три раза. А значит — это серьёзный кадровый ресурс. С одной стороны — заманчиво. А с другой… Детдом номер один куда, как более сильно, чем наш, используется криминальными структурами и его бывшими воспитанниками. Оно и понятно. Он ближе к центру города, и географически почти примыкает к самому большому городскому рынку. Практически, единственному. Так как на остальных шмотки не продают, а лишь продукты.

И пусть криминальные структуры меня не особо пугают, это им нас стоит опасаться, и всерьёз, то насчёт психологической обработки будущих кадров, вопрос сложный.

— У вас же там почти что беспредел? — задал я вопрос Никифору, если что, выходцу из Первого.

— Ну, есть такое… — признал он.

— Насколько серьёзно?

— Очень серьёзно. Всё руководство урки запугали. Прошлого директора инвалидом сделали, а бухгалтерше кислотой в лицо. Так что нынешние на любую дичь не отсвечивают.

— И много там у вас дичи?

— Арсения, из моего десятка помнишь?

— Далеко не самый сильный Воздушник. Всегда удивлялся, что он у тебя делает?

— Не важно, — отмахнулся Никифор, — Он инициировался в подвале, где его избили и заперли, когда старшие его младшую сестрёнку на ночь армянам отдали, чтобы рассчитаться за джинсовый костюм для одного из них. Для них это обычная практика. Потом с ней сами наигрались, пока он в больничке лежал.

— И Арсений никого не убил?

— Не успел. Я тогда и его и сестру к тебе притащил. Жаль, сам узнал поздно, что случилось.

— Помнится, ты говорил, что и у других парней были проблемы с вашими старшими, что рынок контролируют.

— У всех были. Даже у меня, — не стал скрывать Никифор, — Но мои проще. Избили три раза, но я всегда отвечал, и от меня отстали.

— Твой бывший детдом актив пусть и заманчивый, но токсичный. Пойми — массовых убийств и репрессий нам не простят.

— Но что-то же можно сделать⁈

— Давай я завтра с Эльвирой Захаровной переговорю? Хочешь, вместе ей вопросы позадаём?

— Не, давай ты сам. Я уже понял, что с горячей головой я не переговорщик.

Эльвира Захаровна встретила меня в своём нынешнем кабинете — тесном, заставленном папками и старыми компьютерами. Старый кабинет, где развлекался прошлый директор, она отдала под игровую комнату для младших. Директриса сидела за столом, прямая, как линейка и смотрела на меня поверх очков. На столе — чай в обычном гранёном стакане. Она его почти не пила.

— Что привело? — спросила она без предисловий. — Не по пустякам же вы пришли.

Я сел напротив, положил на стол планшет с документами.

— Никифор хочет забрать Первый детдом под нас. Под Отряд, — не стал я тянуть, — Сказал, там у них почти беспредел творится.

Она помолчала, глядя на меня. Потом медленно сняла очки, положила их на стол.

— Почти, — повторила она. — Скажите прямо — беспредел. Не надо смягчать.

— Беспредел, — кивнул я. — Говорят, прежнего директора инвалидом сделали. Бухгалтершу — кислотой.

— Не говорите, я знаю, — она перебила меня, но без злости. — И знаю, что вы можете сделать. У вас есть силы. И возможности. Но вы не полиция и не опека. Вы — Отряд.

— Поэтому я и пришёл к вам.

Она взяла стакан с чаем, подержала в руках, поставила обратно.

— Детдом — это не казарма и не база для ваших бойцов, — сказала она тихо, но отчётливо. — Это дети. Травмированные, трудные, злые. Некоторые — с криминальным прошлым, причём зачастую, уже с серьёзным. И если вы туда просто зайдёте с отрядом и наведёте порядок силой — вы их не спасёте, вы просто создадите себе новых врагов. Или новых мучеников.

— Я знаю, — повторил я. — Поэтому я хочу знать, как вы видите это с той стороны. Как вы считаете, можно ли туда войти без крови?

Она долго молчала. Я не торопил.

— Когда-то, — начала она медленно, словно пробуя слова на вкус, — Когда я только начинала, у нас был проект «Наставник». Мы прикрепляли к каждому трудному подростку взрослого, который занимался им индивидуально. Не из воспитателей — а из бывших, таких же, как он. Тех, кто выкарабкался. Работало. Потом проект закрыли — денег на него не дали и оттого кадров не нашлось.

— Вы предлагаете взять наших старших и сделать их наставниками для младших из Первого?

— Я предлагаю дать им шанс не быть жертвами или палачами, — она поправила очки, хотя они лежали на столе. — Если вы зайдёте туда как завоеватели — они вас возненавидят. Если придёте как те, кто даёт шанс — может быть, что-то и срастётся.

— А те, кто уже продаёт детей или развлекается с ними? С этими что делать?

Она посмотрела на меня. Взгляд у неё был усталый, но цепкий.

— Их надо убрать. Не наказать — убрать. Без шума и без судов. Потому что суды в нашем городе работают так, что они выйдут через месяц, из-за отсутствия доказательств и вернутся обратно. А если убрать тихо, то все остальные поймут. И испугаются. Или уедут. Навсегда.

— Вы предлагаете мне стать судьёй?

— Я предлагаю вам стать тем, кто может позволить себе не быть судьёй, — она жёстко усмехнулась, но без всякого веселья. — Решать свои проблемы так, как вы считаете нужным и должным. Я же уже слишком устала, чтобы учить вас морали.

Я откинулся на спинку стула. Смотрел на неё, на её побледневшие руки, лежащие на папках. В кабинете было тихо — только где-то за стеной слышались детские голоса и смех.

— Что вы скажете детям? — спросил я. — Когда мы туда придём.

— Я скажу им, что скоро у них будет другой директор. Другая жизнь. А пока — пусть старательно учатся. Это самое главное, чему я их могу научить.

Она помолчала, потом добавила тише:

— Если вы решите взять Первый, я помогу. Чем смогу. Но не ждите, что дети будут вам благодарны. Благодарность — это не то, что они умеют. Они будут вас проверять. Каждый день. Каждый ваш шаг.