— Нет, девочка, не ты, — прошептал я. — Для этого задания нужно кое-что… менее заметное. И более хитрое.

Идея пришла мгновенно, почти как озарение. У меня были «Слёзы реальности», способные искажать пространство. У меня был опыт создания «Зыби». Что, если соединить эти принципы и создать не разрушительную нестабильность, а… локальное, управляемое «отсутствие»? Невидимость — это одно. Но полное отсутствие в любом спектре, включая магический, даже на несколько секунд… Этого могло хватить, чтобы проникнуть куда угодно.

Так-то я не особо верю в то, чтобы моего личного инвиза хватило. Чую, спалят.

Я подошёл к столу, где лежали инструменты и несколько малых «Слез». Пожалуй, до утра я не сомкну глаз.

Мне предстояло создать свой самый сложный и опасный артефакт. «Призрак». Если получится, у «Цезаря» в Уссурийске начнутся такие проблемы, что о захвате города они забудут надолго. А я… я сделаю ещё один шаг к тому, чтобы установить в городе свой порядок. Порядок, где сироты из детдома не будут разменной монетой и безропотным, безмолвным персоналом армянских бань, а старики-охотники — лёгкой добычей для мажоров. Порядок, который будет держаться не на страхе, а на уважении к силе. Моей силе. А заодно и к Закону.

Некоторые вещества, запрещённые в стране во всех их вариантах, на складах у вокзала всё-таки нашлись, равно как и артефакты явно военного применения, предназначенные к отправке в Китай.

И то, и другое тянет на уголовные преступления с немалым сроком. А кто это раскрыл? Конечно же наше доблестное Уссурийское ФСБ, во главе с его начальником! Я, если что, не при чём. А документы, те же транспортные накладные, ведущие в Хабаровск и Владивосток сотрудники ФСБ и без меня найдут.

Короче, я сильно сомневаюсь, что в ближайшие месяцы кто-то из «цезарей» к нам приедет. Как бы они не были сильны своими связями, но… ФСБ в перечень их связей не входит. По крайней мере, пока это нигде не было засвечено и я на это сильно надеюсь. Иначе в этом мире и верить не кому.

Собственно, я и не верю. Просто жду. О чём и Всеволода предупредил, а он своих вышестоящих, кому доверяет. Вроде бы двум, как я понял. Ждём «крота». Если у «Цезарей» кто-то есть, они заставят его показаться.

Понятное дело, что мне такие тонкости никто не объяснял, так и догадаться было не сложно. В роли наживки работают сразу трое: Гильдия, я и детдом.

Проснулся я снова не один, и нет, это была не Белка. Лайка дисциплинированно спала на той шикарной подстилке, которую я для неё вчера купил.

— Екатерина, что происходит? Мне впору двери от тебя закрывать? — поставил я перед собой одетую в одну ночнушку мелкую, которая снова пролезла посреди ночи ко мне в спальню.

— Мне было холодно и жутко, — на голубом глазу, бесстрашно соврала она мне в ответ.

— Почти что верю, — не стал я её разубеждать и показывать, что чую враньё, — Но давай ты попробуешь ещё раз объясниться, и в этот раз — по правде?

— Не виноватая я, он сам пришёл! — выпалила Катя, хватаясь за соломинку и ещё больше увязая.

Я поднял бровь, не проронив ни слова. Молчание натянулось, как струна. Мелкая ёрзала под моим взглядом, пока не сдалась и не обвисла, издав тяжёлый вздох.

— Ладно… — прошептала она, глядя в пол. — Я… я просто хотела быть поближе. Как все. Ты же всем помогаешь. И Гришке с мотоциклами, и старшим работу дал, и ЧОП этот разогнал… Ты для них герой. А для девчонок из нашего цеха… ты… ну… Вот и я решила…

Она запнулась, и её щёки залились ярким румянцем, который был виден даже в полумраке комнаты.

— Мы из швейного… мы за девчатами смотрим, — продолжала она уже почти шёпотом, скручивая край простыни в тугой жгут. — Когда ты в мастерской, когда с Савельичем разговариваешь серьёзно так, или когда просто идешь по двору и смотришь вдаль, будто что-то там видишь, чего мы не видим… Мы на подоконник забираемся и смотрим. Потом друг другу рассказываем. Блонды говорят, что ты… что ты как рыцарь из их книжек. Только без коня. Ну, или с мотоциклом. Сильный, умный, всех защищаешь. И у тебя есть тайна. А у Тамары… у неё на столе под стеклом лежит обрезок той проволоки, которой ты ей волосы поправил, когда они у станка запутались. Она никому его не показывает, но я видела.

Я слушал, и во мне медленно нарастало чувство, похожее на панику, но оно было глубже и холоднее. Обожание. Я стал для них не просто старшим товарищем или защитником. Я стал «мифом», легендой. Объектом тайных вздохов и фантазий. И это было опаснее любой пули «Цезаря». Потому что это делало их уязвимыми. Потому что этим можно было манипулировать. И потому что я не был ни рыцарем, ни героем. Я был чернокнижником из другого мира, который играл в опасные игры с кланами и спецслужбами, балансируя на лезвии бритвы. Моя «тайна» могла их сжечь дотла, а я, если честно может и вовсе не стоил такого градуса обожания. Я умом стар и в меру циничен.

— Катя, — сказал я с предельной, ледяной мягкостью. — Встань и посмотри на меня.

Она нехотя подняла голову. В её глазах читалось ожидание чуда, одобрения, какой-то награды за эту «исповедь».

— Я — далеко не герой, — выговорил я каждое слово чётко, будто вбивая гвозди. — Я человек, который вынужден драться, чтобы выжить самому и чтобы выжили те, кто со мной рядом. Я иногда делаю подлые вещи. Я калечу людей. Я вру, манипулирую и готовлю убийства, пусть и чужими руками. Тот, кого вы видите — это маска. Маска, за которой скрывается не рыцарь, а… ремонтник. Который чинит сломанные жизни грубыми, жестокими инструментами. Поняла?

Её лицо побелело. В глазах замелькали слёзы — не от обиды, а от крушения целого мира надежд, который она себе выстроила.

— Но ты же… ты же нас защищаешь, — выдавила она.

— Защищаю. Но это не делает меня хорошим. Это делает меня ответственным. И часть этой ответственности — не позволять вам строить из меня кумира. Потому что лики кумиров рано или поздно разбиваются об асфальт. И тогда разбиваются все те, кто в них верил. Теперь иди к себе. И передай всем девчонкам: я запрещаю вам вешать мои портреты, реальные или выдуманные. Я запрещаю делать из меня сказку. Я — ваш техник. Сантехник, если хотите. Ваш командир. Иногда — ваше оружие. Но не принц на белом коне. Потому что кони в Уссурийске дохнут от плохой травы, а принцы — от пуль в спину. Понятно?

Катя молча кивнула, её губы дрожали. Она сползла с кровати и, не глядя на меня, выскользнула в дверь. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Белки, которая насторожилась, уловив мой стресс.

Я опустил лицо в ладони. Чёрт возьми. Я так старался выстроить оборону от внешних угроз, что проглядел угрозу внутреннюю. Самую страшную — слепую, иррациональную преданность. Она лишала разума, делала уязвимыми. Ею можно было играть. И если «Цезарь» или кто-то ещё додумается дёрнуть за эту ниточку… последствия будут ужасны.

Нужно было менять тактику внутри детдома. Срочно. Но не грубо, не ломая то доверие, что было. Нужно было перенаправить их энергию. Дать им реальную, осязаемую цель, а не воздушный замок.

Утром я собрал в мастерской не только свою «особую» команду и Гришку с разведчиками, но и всех старших из швейного цеха во главе с Таней и Тамарой. Их лица были настороженными — слухи от Кати, видимо, уже разошлись.

— Новый проект, — начал я без предисловий, кладя на стол чертежи. Это были не схемы артефактов. Это были эскизы новой формы. Стильной, функциональной, с элементами городского стиля «пост-апокалипсис». — Униформа. Не для армии. Для наших. Для всех, кто работает на общее дело. Отличительный знак будет… Знак принадлежности к… «Цеху».

Я видел, как у швей загорелись глаза. Это был их язык. Материя, крой, стиль. Понятные. Как и знакомый знак Цеха.

— Задача — разработать и сшить пробную партию. Учесть возможность скрытого ношения защиты, удобство в движении, карманы под наши приборы. Чтобы со стороны выглядело как модная одежда, а по сути было снаряжением. Сможете?