Парадоксальным образом именно изоляция и породила главную особенность Авалона — замедленное старение для тех, кто попал сюда извне. Механизм этого явления оставался загадкой даже для местных мудрецов. Наиболее распространенная гипотеза связывала его с темпоральным резонансом: будучи «выключенными» из основного потока времени, тела авалонцев переставали подчиняться его разрушительному ходу. Они взрослели до некоего оптимума, а затем процесс практически останавливался. Не навсегда — признаки крайне медленного старения все же наблюдались, — но срок жизни растягивался на многие столетия. Предел был неизвестен. Во всяком случае, та же Моргана и некоторые другие маги, которые помнили времена Большого Разрыва, жили и здравствовали.
Это, впрочем, не сделало их бессмертными. Они по-прежнему могли погибнуть от болезни или несчастного случая. Или их могли убить. В конце концов, люди всегда остаются людьми. История Авалона, на самом-то деле, как раз изобиловала подобными случаями. Шла борьба за ресурсы и за власть. Несколько волн внутренних конфликтов, вспышки безумия от отчаяния, опасные магические эксперименты, вышедшие из-под контроля, — все это основательно проредило и без того небольшую популяцию.
Следующей проблемой стало воспроизводство. Дети, рожденные уже на Авалоне, не наследовали «темпорального иммунитета» родителей. Они старели с обычной, хоть и несколько замедленной, скоростью. И что хуже всего — они практически не могли иметь собственных детей. Рождаемость среди коренных авалонцев была катастрофически низкой. Популяция, таким образом, не могла расти изнутри. Авалон был бы обречен на медленное вырождение, если бы не на приток извне.
«Моргану» построили лишь спустя семь веков после Разрыва. Это был гениальный проект, позволивший установить хоть какую-то связь с внешним миром. Корабль, созданный ценой невероятных усилий и, как подозревала Лисса, с помощью знаний, почерпнутых из самых темных уголков магии, раз в тринадцать лет пробивался сквозь завесу, чтобы доставить новых жителей. Но мотивация этих новых жителей со временем менялась. Если первые столетия это были искатели истинной магии, то в последние эпохи — чаще всего отчаявшиеся, сломленные беглецы, те, кому в старом мире не находилось места. Впрочем, и таких было все меньше. Это было очень грустно, потому как каждый новый переселенец привносил что-то из своего времени: знания, заклинания, навыки. Жизнь там, за барьером, не стояла на месте: семимильными темпами развивались науки, появлялись целые направления, шли активные разработки всего и вся. Нет, маги Авалона тоже не сидели без дела, но недостаток свежих данных и новой информации, а также малая численность населения играли свою роль.
Так и сложилось общество Авалона — маленькое, замкнутое, консервативное. Школа, о которой говорилось в легендах, существовала. Но она была скорее не учебным заведением, а системой наставничества, где немногие старшие, обладавшие самыми глубокими знаниями, передавали опыт новоприбывшим. Учили не столько заклинаниям из книг, сколько выживанию, адаптации магии под местные условия, управлению собственными силами. На вопросы отвечали охотно, доступ практически ко всей имеющейся на острове литературе был полным. Разительный контраст с тем, как дело обстояло в Магической Британии, где каждый род буквально трясся над накопленными знаниями и древними фолиантами!
Выстроенное в условиях замкнутой системы, общество Авалона напоминало не утопию, а очень красивый, очень древний и слегка застывший музей. Отсутствие нужды в сложном управлении и невозможность продолжить собственный род и упрочить его положение привело к отсутствию стремления что-то кардинально менять. Проблемы доставляли и различные бытовые вопросы. Здесь не было домовых эльфов — их как-то не сочли нужным взять с собой переселенцы. Не было и других магических существ, чьи способности могли бы облегчить быт. Поэтому многое делалось вручную. Денег не было, но была развита система бартера и взаимопомощи. В общем, драйва, толчка для великих свершений, не осталось. Зачем завоевывать мир, если твой мир — это остров, а за его пределами лишь белый туман?
Были, конечно, и попытки прорваться обратно, изучить природу временной петли, взломать ее. Именно этим и занимались, в том числе, и те самые «чокнутые ученые», в чьи заброшенные лаборатории теперь направлялась Лисса с Тристаном. Большинство таких попыток рано или поздно заканчивались плохо: либо полным провалом, либо трагедией, когда неконтролируемый эксперимент выкашивал часть населения или порождал аномалии, с которыми потом боролись десятилетиями. Нередко исследователи, движимые азартом, заходили за очерченные границы и тогда случалось что-то, о чем впоследствии маги, устранив очередного помешавшегося на почве науки «гения», предпочитали не вспоминать: опустевшие участки леса, странные болезни, необъяснимые исчезновения.
В общем, несмотря на то, что исследования по-прежнему велись, первоначальный энтузиазм в этом направлении давно иссяк. Жить в вечном сегодня, пусть и ограниченном, оказалось психологически проще, чем биться головой в непробиваемую стену в надежде на чудо.
Авалон, таким образом, был не раем, а своеобразной тюрьмой. Тюрьмой с прекрасными видами, возможностью заниматься магией и иллюзией вечной жизни. Но тюрьмой.
До возвращения Тристана немного отдохнувшая Лисса успела-таки поставить палатку и даже достать из запасов будущий ужин. Рыба, конечно же. Вот уж чего на Авалоне было вдосталь, так это рыбы. И яблок. С мясом дела обстояли похуже: никто из тех, кто поднимался на борт «Морганы» не задумывался о таких приземленных вещах, как хлеб насущный, а потому не подумал не только о том, чтобы прихватить личного домовика, но и о том, что можно взять с собой птицу, корову или свиней. Ну глупость же, право слово! Вот и Пруэтт такое даже в голову не пришло. А между тем мясо на острове действительно было в дефиците. В лесах еще встречались олени, водилась и какая-то другая живность, но вот домашний скот отсутствовал напрочь.
Вернувшийся Тристан с охапкой хвороста прервал размышления Лиссы. Он ловко сложил кострище повыше, щелкнул пальцами — и над сухими ветками вспыхнуло ровное, практически бездымное пламя.
— Размышляешь о бренности бытия? — спросил он, усаживаясь по другую сторону костра.
— Скорее, о его противоестественной затянутости, — парировала Пруэтт, не отрывая взгляда от огня. — Но вообще я думала о том, от кого ты ставил защиту? Опасного зверья здесь, как я понимаю, нет?
— Зависит от точки зрения, дорогая Лисса, — хмыкнул Селвин. — Самый опасный зверь — это человек. И вот на такого зверя есть вполне неплохой шанс наткнуться. Чем дольше живешь, тем более странные мысли тебе могут иногда приходить на ум. Так что никогда не знаешь, что взбредет в голову какому-то отшельнику, разменявшему не одну сотню лет. Да и интересы иногда у магов бывают… очень специфическими. Кто-то бездарные стишки пишет или, вот, как Элейн, театральные спектакли пытается ставить, лишь бы время занять, а кто-то в личной лаборатории химер клепает.
— Не поняла: каких химер? — удивилась Пруэтт.
— Пренеприятнейших. Хотя, Хагриду бы, наверное, понравились. Был тут один тип, давненько правда. Двинулся на почве долгой жизни, начитался древнегреческих трактатов по химерологии — ну, знаешь, про Минотавра, там, и прочих — и давай эксперименты ставить. Магов, кстати, похищал для опытов. Пока поняли, что к чему, пока разобрались, кто именно всю кашу заварил, пока Моргана отряд отправила… Короче говоря, химеролога этого доморощенного на тот свет сопроводили, да вот только весь его паноптикум разбежался. А тварей тот маг успел наклепать немало. И одна убойнее другой. Хорошо хоть, размножаться не способны. Зато агрессивные — жуть. Еще и умные, заразы. К поселению не выходят, но наткнуться на них где-нибудь в лесу более, чем реально. Если нападут неожиданно, то можно и не отбиться — магия на них плохо действует.
— Мило, — кивнула Лисса. — Есть что-то еще, о чем мне бы следовало знать, но о чем ты забыл сообщить?
