Естественно, такая партия — умная, красивая, независимая и богатая — не осталась без внимания. Особенно усердствовал Троян Нотт, который после смерти отца возглавил род и по-прежнему видел в союзе с Пруэттами идеальный способ поднять собственный престиж в глазах общества. Его ухаживания были настойчивы, изысканны и совершенно бесплодны. Лисса вежливо, но твердо отшивала как его, так и других претендентов. Брак, семья, дети… Мысль об этом вызывала в ней странную пустоту. Она исполнила свой долг перед семьей, спасла их. Теперь ее жизнь принадлежала только ей. И магии.
В Магической Британии тоже все было вполне неплохо. С исчезновением Тома Реддла его зарождающееся движение «Чистых», которое люди впоследствии окрестили бы совершенно иначе, рассыпалось как карточный домик. Не было харизматичного лидера, не было единой страшной идеи, сплачивающей недовольных. Остались лишь разрозненные группы консерваторов, которые, лишившись радикального стержня, были не столь уж и опасны. Войны не случилось. Не было ночных рейдов в масках, не было «темных меток» в небе. Конфликты, конечно, остались — между консерваторами и прогрессивистами, между старыми родами и нуворишами, — но они вернулись в привычное русло бесконечных, нудных, порой абсурдных дебатов в Визенгамоте, подковерных интриг и бумажной волокиты.
Самый большой сюрприз преподнес Альбус Дамблдор. Лисса, храня в памяти образ фанатичного, манипулятивного стратега из кошмаров Молли Уизли, годами ждала его хода. Ждала, когда он вытащит нового «Темного лорда» из рукава или сам займет его место, преподнося это под соусом добра. Но ход так и не последовал. Казалось, со смертью Реддла из мира ушла не только конкретная угроза, но и сам принцип глобального, манихейского противостояния, в котором директор Хогвартса привык быть главным борцом со злом. Он сосредоточился на школе, на поиске талантливых учеников, на своих алхимических изысканиях с Николасом Фламелем. Его голос в Визенгамоте по-прежнему звучал в защиту магглорожденных и сквибов, но без прежней оголтелой, почти фанатичной убежденности. Не было того, против кого стоило бы бороться не на жизнь, а на смерть. И мир, как ни странно, от этого только выиграл.
Пруэтты, прожив первые годы после «дела Реддла» в напряженном ожидании ответного удара или раскрытия их тайны, наконец выдохнули. Сомнения — а того ли они убили? не сделали ли ошибку, устранив одну угрозу и открыв путь другой? — постепенно рассеялись. Они так и не нашли владельца шестого крестража, того, что был спрятан в Хогвартсе, как, впрочем, не собирались искать и сам крестраж. Но раз мир не рухнул, раз род Пруэттов не был стерт с лица земли, а наоборот — Гидеон и Фабиан сыграли пышные свадьбы, и в Пруэтт-Холле теперь звенели детские голоса, — они решили, что в конечном счете выбор был верным. Том Реддл, с его расщепленной душой и маниакальной жаждой власти, был той самой искрой, что могла разжечь пожар. И они ее потушили.
Лисса выполнила свою миссию. Она спасла свою семью. Она предотвратила войну. Она дала Британии шанс на мирную, пусть и несовершенную, жизнь. Цена была высока, но судьбы сотен людей сложились иначе. Жил-был где-то в Италии Северус Снейп, самый молодой (двадцатилетний!) мастер-зельевар Европы, известный своими эпатажными интервью и одним, но гениальным открытием, не ведая, какая судьба могла бы быть ему уготована. Жили те, кто в другой реальности пал в бою. Магическая кровь, каждая капля которой была бесценна, не пролилась рекой.
А что же Антонин Долохов? Что ж, Долохов, после того злополучного вечера сорвался: пил как не в себя, нарывался на дуэли с первыми встречными и развлекался рискованными авантюрами, лежащими на грани закона. Пруэтты, связанные с ним теперь не только общей тайной, но и чем-то вроде братства по оружию, не оставили его. Дугал и Игнатиус вытаскивали Тони из кабаков Лютного, а Мюриэль, скрипя зубами, приводила в порядок его разгромленное поместье и отчитывала взрослого мужчину, как провинившегося школьника. Вообще, им всем пришлось потрудиться, чтобы замести следы: тетушка провела ювелирную работу с памятью Лестрейнджа и Эйвери, убедив их, что Реддл, разочаровавшись в политике, уехал в длительное путешествие на Восток в поисках древних знаний. Долохов уверенно легенду поддержал, и эта версия сошла за правду.
Когда острый приступ саморазрушения прошел, Антонин Долохов принял решение: он не мог, не желал больше оставаться в Британии. Он продал часть активов, передал управление оставшимся доверенному лицу и, оставив поместье на недовольного таким поворотом Кузьму, уехал. Куда — не сказал даже Пруэттам. Просто пожал руки мужчинам, сухо поцеловал в щеку Мюриэль, слегка улыбнулся только-только окончившей Хогвартс Лиссе, а затем просто исчез, не отвечая ни на письма, ни на патронусы. Пруэтт тогда подумала, что больше никогда его не увидит. Общее дело закончено, их пути разошлись.
Но судьба — штука забавная. Они встретились снова в 1978 году, на конференции по архаичным защитным ритуалам в Вене. Лисса представляла свой доклад о нейтрализации побочных эффектов сложных многоуровневых ритуалов при помощи задействования кельтских кругов. Антонин стоял недалеко от трибуны, прислонившись к колонне, и слушал. Пруэтт, конечно же, сразу его узнала, отмечая, впрочем, и произошедшие изменения: исчезла былая бравада, сменившись спокойной уверенностью, в уголках глаз залегли морщины, виски тронула седина, но взгляд… взгляд остался прежним. Пронзительным, видящим насквозь.
Долохов подошел к ней после окончания лекции. «Мисс Пруэтт. Ваши выводы о компенсационных петлях впечатляют. Особенно ценны ваши советы для кого-то, кто на собственном опыте познал, что бывает, когда эти петли рвутся».
Так завязался разговор. Оказалось, он все эти годы не сидел сложа руки. Путешествовал, изучая магию разных культур, искал — и, кажется, нашел — какое-то свое успокоение. Поучаствовал в нескольких конфликтах, разразившихся в Восточной Европе, успешно защитился на мастера, и, как шутя признался Антонин, уже был наслышан о «блестящей мисс Пруэтт» и даже читал ее работу о рунической синхронизации. Они проговорили весь вечер, и Лисса с удивлением обнаружила, что общается с ним легко, как со старым, близким другом, которого не видела сто лет. Прощаясь, мужчина обмолвился, что планирует вернуться в Британию. «Поместье стоит, Кузьма скучает. Да и, кажется, пора перестать бегать от призраков прошлого».
Искра пробежала не сразу. Сначала было уважение, затем — дружба, основанная на общих интересах и понимании, которого не найти на стороне. Так началось их странное, неторопливое сближение. Долохов ухаживал не как Троян Нотт — с напором и демонстрацией статуса. Он был настойчивым, но уважительным, остроумным и… настоящим. Он видел в ней не девицу Пруэтт, а Лиссу — такой, какой она и была. От этого жениха Лисса Пруэтт отбивалась уже не так рьяно, все чаще ловя себя на мысли, что его частое присутствие рядом кажется ей уютным и правильным.
Свадьба была назначена на осень 1980 года. Родня с обеих сторон ликовала. Матушка Долохова, уже отчаявшись дождаться, когда сын остепенится, осыпала Лиссу благословениями и фамильными драгоценностями. Сама Пруэтт была счастлива — тихим, взрослым, выстраданным счастьем, которого она даже не позволяла себе желать. Пожалуй, это была не влюбленность, и, быть может, даже не любовь, а что-то большее: тепло, понимание, поддержка, бесконечное доверие и нечто абсолютно необъяснимое и трепетное сплетались в такой тугой узел чувств, что было сложно отделить одно от другого и выразить это словами.
Казалось бы, можно жить и радоваться! Ан нет: судьба-злодейка снова напомнила о себе.
Накануне вечером Лисса, мимоходом глянув в большое напольное зеркало, увидела в нем отнюдь не свое отражение. Напротив нее стояла, поправляя прядь огненно-рыжих волос, незнакомка из прошлого. Та самая, что тринадцать лет назад предложила Молли Уизли сделку.
— Здравствуй, Лисса, — немного напевно и вместе с тем насмешливо произнесла она. — Или все же Молли? Как бы там ни было, пора вспомнить об условиях нашего договора. Время закрывать долги.
