Мюриэль задумчиво постучала пальцем по столу.

— Опасно, конечно. Но логично. Вдобавок, нас шестеро. Даже если тот, кто будет писать, окажется под влиянием крестража, все остальные смогут его удержать.

— Согласен, — кивнул Дугал. — Тем более, есть реальный шанс сразу узнать имя.

Он медленно потянулся к свертку, но Мюриэль опередила его.

— Позволь, братец. Я уже держала ее, и если кто-то снова должен контактировать с этим, то это буду я.

Мистер Пруэтт нахмурился, но неохотно кивнул: в любом случае, переспорить сестрицу, если уж она что-то решила, было невозможно. Мюриэль надела перчатки и потянулась к тетради. Все невольно задержали дыхание и придвинулись ближе.

— Погодите-ка, — внезапно сказала глазастая Лисса, стоило только тетке откинуть обложку. — Там что-то есть.

Действительно, на внутренней стороне проглядывались почти стершиеся буквы, которые складываясь в имя: «Том Марволо Реддл».

В комнате повисла гробовая тишина, которую нарушил резкий, болезненный смех Антонина Долохова.

— Нет, — отрезал он. — Это невозможно.

Он встал, резко откинув от себя кресло. Его лицо побелело.

— Подумайте сами! Том? Том Реддл? Да вы что! Том — гений! Прагматик! Самый блестящий ум нашего поколения! Он никогда не опустился бы до этой ереси! Не лишил бы себя права на нормальное перерождение! Погубить душу — это же безумие! Да, он амбициозен! Да, он хочет власти! Но разве это преступление? Пол-Визенгамота хочет власти! Это не значит, что они все создают крестражи! Это не Том!

Он говорил быстро, захлебываясь, его слова неслись вразнобой, но в них сквозила отчаянная и почти животная надежда.

Мюриэль обменялась с братом быстрым взглядом.

— Вы уверены? — тихо спросил Дугал. — Вы ведь сами говорили, что крестраж не сразу превращает человека в монстра. Что перемены приходят постепенно.

— Том… — начал Долохов, медленно подбирая слова. — Он… необычайно умен. Талантлив до гениальности. Хладнокровен, да, иногда жесток, но не безумен. Я знаю его вот уж лет семь или восемь. Он всегда мечтал о великом. О порядке. О новом мире, где волшебники будут лучше, сильнее и… Разве это так ужасно — хотеть перемен?

Лисса наблюдала за ним, чувствуя, как что-то внутри сжимается. Было в его голосе что-то до боли страшное — вера, рушащаяся прямо сейчас, на ее глазах.

— Он был моим другом, — выдохнул Антонин. — Во всяком случае, я всегда так думал. Не монстром. Не бездушным фанатиком. Я видел, как он спорил, смеялся, как защищал тех, кого считал своими. У него был блеск в глазах, когда он говорил о будущем.

— Но крестраж, — мягко напомнила Мюриэль. — Это не ошибка, Антонин. Это выбор. И выбор осознанный.

— Нет, не верю, — резко сказал Антонин. — И не поверю, пока эта дрянь мне сама не подтвердит, кто ее владелец. Кто вообще сказал, что это тетрадь Тома? Кто угодно мог использовать его вещи, украсть… Да в конце концов просто написать его имя на обороте! Так, дайте мне ее! Я сам хочу пообщаться с крестражем!

Долохов огляделся по сторонам, будто только сейчас заметив отброшенное им ранее кресло, поднял его и вновь вернулся к столу.

— Эй, Кузьма! Кузьма! Подать мне сюда перо и чернильницу!

Воздух у его плеча дрогнул, и с тихим «фррп!» в комнате появилась невысокая фигурка. Это был отнюдь не долговязый, большеухий домовик. Перед удивленными англичанами предстал коренастый мужичок ростом с локоть, в старинном кафтане и с окладистой бородой. Лицо его выражало крайнюю степень недовольства.

— Господь с тобой, Антошенька, — проворчал он, уперев руки в бока и покосившись на собравшихся. — Я, понимаешь ли, по хозяйству хлопочу, а этот орет, как оголтелый: «Кузьма, Кузьма, чернила подай!» Сколько раз тебе говорил — держи запас у себя в сумке, а не гоняй старика взад-вперед! Ноги у меня, чай, не из чугуна сделаны, да и своих забот хватает!

И, продолжая ворчать, неизвестный, но очень недовольный Кузьма, поставил на стол миниатюрную чернильницу и положил рядом с ней легчайшее гусиное перо. Письменные принадлежности, стоило только Антонину дотронуться до них, тут же выросли до нормального размера.

— Да, да, — кивнул Долохов, — Все, не мешай, пошел вон.

— Чееего? «Пошел вон»? — возмутился домовой. — Я тебе не лакей западный, чтобы по первому щелчку скакать! Я-то, может, и пойду, но тебе, баламут несчастный, еще домой-то возвращаться…

Антонин, казалось, только сейчас осознал, кто перед ним стоит. Он сглотнул, взлохматил волосы и проговорил:

— Прости, Кузьма. Нервы ни к черту! Проблема у нас тут. Спасибо. Иди, пожалуйста.

— Вот это другое дело, — буркнул домовой и, кинув на остальных членов компании оценивающий взгляд, бесследно исчез.

В комнате повисло ошеломленное молчание.

— Это… что это было? — наконец выдохнул Фабиан. — Домовик?

— Домовой, — поправил его Долохов, уже обмакивая перо. — Не домовик. Разница, поверьте, колоссальная.

Он глубоко вздохнул и, более не отвлекаясь на разговоры, пододвинул к себе тетрадь и твердым почерком вывел:

«Кто ты?»

Прошла секунда. Потом другая… и на странице проступил изящный, убористый ответ:

«А кто спрашивает?»

Долохов наклонился ниже.

«Я тот, кто держит твою душу. Ты вселился в девушку. Зачем?»

Пауза. Затем на чистой странице снова проявились слова, будто капли чернил проступали изнутри бумаги:

«Не я вселялся. Она сама пришла. Ей хотелось знать. Людям всегда хочется знать».

— Ах ты, змей, — пробормотал Антонин.

«Ты говоришь, как человек, а не как обрывок души. Что тебе нужно в Хогвартсе?»

«Хогвартс — мой дом. Моя сила. Мое наследие. Есть вещи, которые требуется завершить».

Перо дрогнуло в руке Долохова. Он бросил взгляд на Мюриэль и Дугала. Те внимательно следили за страницей, но молчали.

«Сложно вершить великие дела, будучи заточенным в бумаге».

Ответ последовал мгновенно:

«Великие дела требуют великих средств. И подходящего сосуда. Эта… оболочка… временна».

«И кто же ты, великий заточенный?» — Долохов был чрезвычайно напряжен.

«Я — Том Реддл. Староста Слизерина. И вскоре весь магический мир узнает мое имя».

Долохов с силой захлопнул тетрадь. Он откинулся на спинку кресло и молча уставился в потолок, сжав руки в кулаки. Все его надежды, все попытки найти опровержение — все рухнуло в одночасье. Горькая правда витала в воздухе, и от нее некуда было деваться.

— Мистер Долохов? — аккуратно потянулась к нему Лисса.

Антонин выдохнул и провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя осознание.

— Том всегда говорил о бессмертии… — глухо произнес он. — Но я думал — это философия. Теория. Он интересовался древними ритуалами, но… не этим. Мерлин всемогущий…

Он молча оглядел всех собравшихся в комнате людей, и в его глазах читалась такая глубокая, неподдельная боль, что даже Мюриэль, не особо склонная к сантиментам, на мгновение смягчилась. Долохов ранее не просто отрицал факты: он отчаянно цеплялся за образ друга, который, как он теперь понимал, возможно, никогда и не существовал. Для Антонина, человека безмерно ценящего дружбу, эта новость была не просто ударом. Это было крушение всего, во что он верил, предательство, которое отзывалось физической болью где-то глубоко внутри. Он только что осознал, что его друг, человек, которым он восхищался, возможно, уже много лет как мертв, а на его месте существует нечто чудовищное.

Тишину нарушил Дугал Прэтт:

— Что ж, как бы там ни было, мы имеем дело с крестражем Тома Реддла. Учитывая его ум, положение и устремления… последствия могут быть — да что там могут! Будут! Обязательно будут! — ужасны.

Лисса поймала взгляд Долохова, и отчего-то тут же вспомнилось, как много лет то ли назад, то ли вперед, Молли Уизли уже видела эти же глаза, в которых точно так же, как и сейчас, застыла спокойная тоскливая обреченность. Одни воспоминания тут же потянули за собой другие, и девушка внезапно осознала, что здесь и сейчас, в этой реальности, ее попущением у Тома Реддла теперь не один, а как минимум два крестража.