Эржебет, чей рассудок был уже серьезно поврежден, все же сохраняла остатки прагматизма. Она понимала, что открытый захват власти — безумие. Но идея Торко о расширении влияния пришлась ей по душе. Если нельзя стать королевой силой, можно стать теневым кукловодом.

И она начала плести паутину. Используя свое колоссальное богатство, она стала давать огромные суммы в долг высокопоставленным дворянам, а затем и самому королю. Деньги — лучший рычаг влияния. Одновременно ее муж, Ференц, снискал себе славу на полях сражений, что еще больше укрепляло положение семьи. Эржебет искусно играла роль рачительной и благочестивой хозяйки. Она помогала вдовам погибших солдат, жертвовала на церкви, устраивала благотворительные приемы. Эта тщательно выстроенная видимость позволяла ей заминать любые скандалы.

Но чем больше была ее власть, тем ненасытнее становились ее эксперименты. Собственных служанок и крестьянок уже не хватало, и тогда ее доверенные слуги, верные как псы, начали похищать девушек из других регионов. Путниц, сирот, бродяжек — тех, чье исчезновение не вызовет большого шума. Чахтице превратился в настоящую бойню, за стенами которой разворачивались сцены неописуемого ужаса.

Все человеческие чувства — привязанность, дружба, любовь, даже простая симпатия — оказались для Эржебет недоступны. Они умерли в момент создания первого крестража. Родив шестерых детей, она не почувствовала к ним ровным счетом ничего и, следуя аристократической традиции, каждый раз передавала их кормилицам и гувернерам. Близость с младенцами, считала она, могла нарушить ее хрупкую гармонию, внести в ее ауру хаос, пагубный для красоты. К тому же, грудное вскармливание портит фигуру, а бессонные ночи крадут свежесть кожи.

Всех людей графиня оценивала теперь исключительно с точки зрения их полезности. Супруг был полезен: он был богат, влиятелен, находился в ее власти и всегда был готов прийти на помощь. Анна Дарвулиа была ценна своей безграничной жестокостью. Другие слуги — слепым повиновением. Эржебет Батори могла сыграть милость или благодарность, но это была лишь холодная, расчетливая маска. Единственным объектом ее настоящей, болезненной одержимости оставалась «ворожея Торко», чей образ в ее сознании приобрел почти божественные черты.

В своих поисках новых источников силы Эржебет не ограничивалась людскими ресурсами. Она, как ученый-еретик, искала знания везде, где могла. Доходили слухи, что она вела тайные переговоры с одним из древних вампирских кланов, скрывавшихся в Карпатах. Ее интересовали их секреты долголетия и манипуляции жизненной силой. Хотя вампиры, с их четким кодексом и подозрительностью к смертным, вряд ли пошли на сделку, сам факт таких попыток говорит о масштабе ее безумия.

Все шло вполне неплохо для леди Батори, однако в 1601 году, в жизнь Эржебет вернулось давно забытое чувство — тревога. Источником ее был ее собственный муж, Ференц Надашди. Вернувшись из похода, он внезапно тяжело заболел. Его могучее тело, привыкшее к войне и лишениям, вдруг оказалось подточено какой-то странной хворью. Врачи разводили руками, лекари предлагали отвары, но болезнь все равно ложилась тенью на его лицо. Лихорадка свела в могилу многих сильных мужчин, и «Черный рыцарь» оказался на грани.

И тут в душе Эржебет что-то дрогнуло. Не жалость, нет, — это чувство было ей недоступно, — а холодный, прагматичный расчет. Она не ненавидела супруга, отнюдь. Ференц был ей удобен и полезен. Его власть, его богатства, его имя — все это создавало щит, за которым она могла творить что угодно. Он заминал скандалы, прикрывал ее «чудачества», удерживал любопытные взгляды подальше от Чахтицкого замка. И еще — он не мешал. Он был воином, его почти не было дома, и в том заключалась его особая ценность: он был мужем, который не претендовал на ее время. Без него ее положение могло пошатнуться.

И тогда графиня предложила ему невероятное.

— Есть способ, — сказала она, склонившись над его ложем, — способ обрести силу, недоступную простым смертным. Защитить себя от болезни, от смерти. Стать… больше, чем человек.

Она осторожно, не вдаваясь в чудовищные подробности, нарисовала ему радужную картину крестража — вечной жизни, неуязвимости, могущества. Она говорила о нем как о величайшем даре, умалчивая о цене.

Но Ференц, хоть и не был магом, был опытным, искушенным в интригах воином и политиком. Его ум, отточенный на поле боя и при дворе, учуял подвох. Идея показалась ему неестественной, отталкивающей. Он смотрел в горящие глаза жены и видел в них не заботу, а одержимость.

— Нет, — хрипло ответил он, отворачиваясь к стене. — Я прожил жизнь как воин и как воин умру, если будет на то воля Господа.

Эржебет отступила, затаив в душе обиду и раздражение. Какая-то часть ее, еще не окончательно захваченная безумием, возможно, даже облегченно вздохнула, но Торко восприняла отказ как личное оскорбление.

— Он знает, — шептала наставница в зеркале. — Он догадался. Разве ты не видишь, как он смотрит на тебя? Он знает, что ты сама уже совершила ритуал. Он может выдать тебя. Мужья бывают опаснее врагов.

— Но он полезен, — пыталась возразить леди Батори.

— Пока. Но все тайное, дорогая, рано или поздно становится явным. Он человек умный. Он сложит два и два. И тогда?

Эти слова проросли семенами сомнений. Сначала Эржебет пыталась сопротивляться. Ференц поправился, вернулся к делам, и жизнь вошла в привычную колею. Но годы шли, паранойя крепла, и вот уже графиня начала замечать то, чего раньше не видела: задумчивый взгляд мужа, его вопросы о ее «исследованиях», его нежелание слепо финансировать все ее проекты. Ей везде мерещился скрытый подтекст, невысказанное подозрение.

К 1604 году Торко удалось продавить леди Батори окончательно. Паранойя достигла пика. Ференц из союзника превратился в главную угрозу ее бессмертию.

— Он должен уйти, — советовала ворожея. — Пока не стало слишком поздно. Пока он не рассказал все королю или палатину. Пойми, я хочу лишь помочь тебе.

И Эржебет, чья душа уже почти полностью принадлежала темному альтер-эго, поддалась. Используя свои познания в ядах и темной магии, она подготовила зелье, действие которого было медленным и похожим на изнурительную болезнь. В начале января 1604 года Ференц Надашди, «Черный рыцарь Венгрии», скоропостижно скончался прямо во время военного похода. Официальной причиной назвали последствия старых ран и внезапную горячку.

Теперь Эржебет была свободна и несметно богата. Она унаследовала все состояние мужа.

Впрочем, было кое-что о чем леди Батори пока не подозревала: перед смертью Ференц, мучимый предчувствиями, поделился странным разговором с женой со своим старым другом и соратником, Дъердем Турзо — могущественным аристократом, который вскоре должен был стать палатином Венгрии, вторым лицом в государстве после короля. Он рассказал приятелю о необычном предложении супруги: заключить душу в предмет. О магии, от которой у него холодела кровь.

И Турзо прекрасно понял, что это значит: в отличие от Ференца, Дьердь Турзо был магом. Пусть и не афишировал это, но он происходил из старого волшебного рода и прекрасно понимал, что такое крестраж и каковы его последствия. Если раньше у него могли быть лишь смутные подозрения насчет эксцентричной графини, то теперь эти подозрения обрели жуткую конкретику. Он не стал действовать сразу, — Турзо был осторожным политиком, а подозрения все же требовали тщательной проверки, — но с этого момента судьба Эржебет Батори была предрешена.

Сама же Эржебет, опьяненная свободой и вседозволенностью, даже не подозревала об этой угрозе. В Чахтицах царила новая эпоха: никем и ничем не сдерживаемая, графиня могла предаваться своим опытам так, как никогда прежде. А «ворожея Торко» уже шептала ей о новом шаге.

— Один якорь для души — это риск, — говорила она. — Что, если его найдут и уничтожат? Ты должна создать еще один. Запасной. Чтобы быть в полной безопасности.

Логика была безупречной для параноидального ума. Леди Батори, уже полностью отождествившая свои цели с целями Торко, согласилась. Ритуал второго крестража был еще более чудовищным, чем первый. В качестве «катализатора» была использована не одна, а несколько жертв, агония которых, по замыслу Торко, должна была придать новому вместилищу души дополнительную силу и крепость. Предметом для крестража стала изящная золотая игла для волос — такой же символ красоты прекраснейшей Эржебет, как и зеркало.