Ее детство и юность были идеальной питательной средой. Умная, любознательная, обласканная и одновременно испорченная властью и магией, она впитала в себя убеждение, что она — исключительное существо, стоящее выше обычных законов, будь то законы короля или законы природы. Страх перед увяданием, посеянный Кларой, и врожденная ярость, унаследованная от отца, ждали лишь искры, чтобы вспыхнуть чудовищным пламенем.

Впрочем, пока что девочка просто росла. Сны ее были полны образов — то мертвых птиц, падающих на окна, то теней, шепчущих ее имя. Клара уверяла: это дар, это значит, что у юной Эржебет связь с миром духов сильнее, чем у прочих. И маленькая ученица верила своей наставнице. Верила, гордилась, и все больше тянулась к тайнам, к запретному, к тому, что скрывалось за гранью обыденности.

К двенадцати годам Эржебет уже поражала всех своей красотой. Высокая, с прямой осанкой, темные глаза — как омут, и волосы, струящиеся до пояса, — она казалась маленькой королевой, хотя была еще ребенком. Учителя хвалили ее ум, — Эржебет свободно переводила с латыни и знала трактаты по медицине лучше, чем многие мужчины, — а тетка с удовольствием снабжала племянницу «правильными» книгами.

Жизнь юной Батори, как и любой девушки ее происхождения, была предопределена с колыбели. В одиннадцать лет ее обручили, а в пятнадцать — выдали замуж за Ференца Надашди, отпрыска не менее знатного рода. Брак был политическим, скрепляющим союз двух могущественных семей. Пышная свадьба на четыре с половиной тысячи гостей стала демонстрацией их богатства и влияния, но для Эржебет это было не началом новой жизни, а просто сменой декораций.

Сразу после торжества Ференц, поглощенный учебой в Вене, а затем и военной карьерой, оставил молодую жену одну в ее новом владении — Чахтицком замке, мрачном и величественном сооружении у подножия Малых Карпат. Именно этому месту было суждено стать ареной ее будущих злодеяний. Но поначалу все было вполне благопристойно.

Эржебет управляла поместьями, вела счет крестьянам и урожаю, проверяла отчеты управляющих. В ее изящных женских руках оказались судьбы тысяч людей. Супруг редко бывал дома, а леди Батори, наигравшись во власть, все чаще находила утешение не в обществе, а в книгах и в алхимии.

Чахтицкий замок хранил в себе удивительные сокровища. В его глубинах нашлась древняя лаборатория — столы, перегонные кубы, высохшие травы и древние книги. Для Эржебет эта находка была сродни чуду. Она предавалась опытам с неистовой страстью, смешивая отвары, варя зелья и настойки.

Ее знаменитые ванны с травами — о, пока только с травами! — были не просто прихотью. Это были сложные алхимические процедуры, призванные сохранить ее фарфоровую кожу и устранить малейшие признаки увядания.

Красота была ее гордостью и ее проклятием. Она знала, что в ее облике — ее сила, и отчасти это действительно было так. Уже тогда леди Батори называли «Прекраснейшей Эржебет» и сравнивали с античными богинями. Но тетка Клара еще в детстве вбила ей в голову мысль: «Красота — это оружие, но оружие ржавеет. Утратишь его — станешь никем».

Жизнь текла размеренно, хоть и в атмосфере, пропитанной жестокостью того времени. Ференц Надашди, прозванный за свою свирепость и беспощадность «Черным рыцарем Венгрии», был скор на расправу. Он мог за малейшую провинность приказать избить крестьянина до полусмерти. Однажды он велел отрезать ухо слуге за нерасторопность. Он учил жену «дисциплинировать» слуг изощренными методами: вставлять промасленную бумагу между пальцами ног провинившихся и поджигать ее, вешать их за руки к потолку. Эржебет, с детства привыкшая к проявлениям абсолютной власти, воспринимала это как норму. Ее собственная ярость, унаследованная от отца, находила в этих «уроках» легитимный выход. Она била служанок, называя это воспитанием, но пока еще не переходила некой черты.

Время шло, и хотя муж леди Батори был чудовищно ревнив (за то, что один из мелкопоместных дворян позволил себе оказывать знаки внимания Эржебет, Ференц приказал кастрировать его и скормил отрезанное псам), сам он не стеснялся утешаться с молодыми служанками. Для Эржебет, чья красота была ее главным оружием и кредо, это было глубочайшим оскорблением. Она с ужасом замечала, как на ее лице появляются первые, едва заметные морщинки, а кожа теряет былую упругость. Никакие зелья не могли вернуть ей сияние юности, которое она видела в глазах простых четырнадцатилетних девчонок из деревни, на которых так падок был ее супруг.

Пребывая в расстроенных чувствах, однажды Эржебет ударила служанку так неловко, что разбила девушке нос, а брызги теплой крови попали на руку и щеку графини. Конечно же, леди Батори раздраженно стерла их, но спустя некоторое время с изумлением обнаружила, что кожа в этих местах стала на ощупь невероятно мягкой, а цвет ее — более свежим и белым, чем прежде.

Это было откровением. Теории тетки Клары о силе крови, которые раньше были для нее лишь абстракцией, внезапно обрели плоть. С этого дня ее алхимические опыты сменили вектор. Теперь главным интересом Эржебет стала магия крови. Она начала ставить эксперименты, пытаясь выделить и усилить «эссенцию молодости», которую, как она уверовала, содержала в себе кровь юных дев. Впрочем, не чуралась она заимствовать и кровь молодых людей — главное, чтобы юноши и девушки были хороши собой!

Поначалу это были относительно «безобидные» с ее точки зрения процедуры: небольшие кровопускания, добавление капель крови в омолаживающие мази и ванны. Ее разум находил тому рациональные объяснения: слуги — ее собственность, и она вправе распоряжаться ими ради высшей цели. Ей казалось, что это работает: кожа становилась мягче, глаза сияли ярче.

Так текла жизнь леди Батори до двадцати четырех лет. Жестокость по отношению к слугам была тогда своего рода нормой, — знать редко считала необходимым сдерживать себя, и избиение холопов было в порядке вещей, — а увлечение алхимией считалось чудачеством знатной дамы.

Перелом наступил, когда умерла Клара. Тетка оставила любимой племяннице в наследство не драгоценности и не земли, а книги. Разбирая пыльные сундуки, привезенные слугами в Чахтицкий замок, графиня наткнулась на один прелюбопытнейший трактат, за авторством самого Герпия Злостного. Хотя, возможно, это был лишь список с самого трактата, но сути это не меняло: именно здесь Эржебет впервые прочла о крестражах. Идея поразила ее своей чудовищной и совершенной логикой. Это был не просто способ продлить жизнь — это был путь к истинному бессмертию! Сохранить свое «я», свою красоту, свой ум — что может быть лучше? Страх смерти и увядания, годами разъедавший ее изнутри, нашел, наконец, противоядие.

В ее сознании не возникло и тени сомнения в правильности такого ритуала — расщеплении души. Она не увидела в этом самоубийства. Напротив, ей казалось, что это — высшая форма самосохранения. Она не видела в том безумия, наоборот, ей казалось, что это логичный, единственно верный выход для такой выдающейся натуры, как она. Первый шаг к вечности.

Она еще не знала, что крестраж не сохраняет личность. Он ее расщепляет. И из трещины в душе начинает прорастать нечто иное. Не Эржебет, жаждущая вечной жизни и красоты, а нечто, жаждущее вечной крови.

И леди Батори решилась. Тайно, в самой дальней башне замка, при свете черных свечей, используя в качестве катализатора жизненную силу одной из своих служанок, она совершила немыслимое. Предметом для первого крестража стала изысканное серебряное филигранное зеркальце — символ ее красоты.

Сотворив крестраж, Эржебет испытала странное чувство. Словно выдохнула и вдохнула заново. Она ждала молниеносного эффекта: озарения, необычайного прилива силы, преображения. Но ничего подобного не произошло. Серебряное зеркальце молчало, лишь иногда в его глубине вспыхивали странные отблески, похожие на огоньки в ночи.

Дни шли за днями, проходили месяцы, а жизнь, казалось, текла по-прежнему. Графиня управляла поместьями, проверяла счета, наказывала слуг, варила снадобья. Она все еще оставалась «Прекраснейшей Эржебет», и никто, даже ближайшие люди, не мог бы сказать, что в ее душе произошел страшный надлом.