Дугал Пруэтт в это время был занят не менее важными делами: стоя перед окончательно пришедшей в себя и развязанной, но все еще бледной Мэри, он прояснил у девушки несколько неясных моментов, а затем заставил ее принести Непреложный Обет.

— Я, Мэри Джонсон, приношу Непреложный Обет перед Дугалом Пруэттом и свидетелями. Клянусь, что никоим образом и ни при каких обстоятельствах не открою, не расскажу и не намекну никому, кроме присутствующих здесь или тем, кого они прямо укажут, ни словом, ни жестом, ни мыслью, ни магией, о своем поведении последних месяцев, о действиях, совершенных мною под влиянием найденной тетради, о том, что произошло сегодня, и обо всем, что связано с этим предметом. Клянусь, что немедленно вернусь в Пруэтт-холл и останусь там, занимаясь своими обязанностями, пока хозяева не решат иначе. Клянусь, что не предприму ни попыток бегства, ни попыток связаться с кем-либо без ведома и разрешения Дугала Пруэтта или тех, кто присутствует здесь. Если нарушу клятву — да будет разрушена моя жизнь силой этого Обета, — тихо проговорила Мэри, и тонкая нить золотого света обвила ее запястье, прежде чем исчезнуть.

— Свободна, — безразлично кивнул мужчина, — убирайся отсюда и помни, о чем поклялась, и что теперь стоит на кону, если нарушишь клятву.

Служанка сделала книксен, поблагодарила мистера Пруэтта за великодушие и, не поднимая глаз, поспешно вышла из хижины. Дверь за ней тихо захлопнулась.

К тому моменту, как Дугал присоединился к остальным, в гостиной было уже почти уютно. Магический огонь весело потрескивал в камине, отбрасывая танцующие тени на стены, а мягкие кресла манили присесть. Воздух прогрелся достаточно, чтобы волшебники чувствовали себя достаточно комфортно даже без верхней одежды.

— За лестницей тайный ход, тоннель достаточно длинный, куда ведет — неизвестно, — доложил вернувшийся Гидеон.

— Но там довольно-таки крепкая дверь. Мы, кстати, наложили на все входы-выходы запирающие заклятия, так что помешать нам никто не должен, незваных визитеров можно не ждать, — подхватил Фабиан.

— Отлично, — произнес Дугал, окидывая тяжелым взглядом всех присутствующих. — Теперь давайте поговорим. И начнем с самого начала. Что ж, дети, вы спрашивали, что такое крестраж. И я вам отвечу так: это одна из самых темных и бессмысленных практик. Человек расщепляет собственную душу и помещает ее часть в некий предмет.

— Зачем? — не понял Фабиан.

— Ошибочно полагают, что это дарует вечную жизнь, — вступила в разговор Мюриэль. — Если тело уничтожат, душа, вернее — часть души, привязанная к предмету, не уйдет в небытие. Теоретически. Но на практике… — она презрительно сморщилась. — После ритуала воскрешения на выходе получается не живой человек, а пародия на него. Искаженная, безумная тень. Душа калечится безвозвратно, лишаясь возможности перерождения. Цена — абсолютное безумие еще при жизни.

— Но зачем тогда это делать? — удивилась Лисса. — Если результат такой ужасный и бессмысленный?

— Не от большого ума, дочь, — тяжело вздохнул Дугал. — Вернее даже, от неверных знаний. С умом у таких индивидов, как правило, вполне неплохо. Ритуал создания крестража — один из древнейших и самых темных. Считается, что его разработал Герпий Злостный, живший в незапамятные времена. Он был убежден, что нашел путь к истинному бессмертию — не просто продлению жизни, а сохранению своей сущности, своей души на этом плане вечно. Тело же, как он полагал, всего лишь сосуд, его можно менять. Сам Герпий и стал первой жертвой своего же творения. Он сошел с ума, превратился в чудовище, и потребовались объединенные усилия десятков волшебников, чтобы остановить его. Но его труды… его труды уцелели. И долгое время находились безумцы, готовые повторить его путь, веря в обещание вечной жизни.

— А как обратить это вспять? — спросила Лисса. — Ну, я имею ввиду, если можно расщепить душу на части, может, возможен и обратный процесс?

— Никак. Ни процесс вспять обратить, ни душу себе вернуть невозможно, — твердо ответила Мюриэль. — С момента создания крестража считается, что человек мертв. Его душа расщеплена, искажена. Процесс необратим. Ходили слухи о каких-то изысканиях Герпия на эту тему… но и он считал, что попытаться собрать собственную душу обратно можно лишь фактически сразу после создания крестража. И то, даже это — непроверенные теории, скорее всего, бред.

Долохов, до этого молча слушавший, мрачно кивнул.

— Именно. И изменения начинаются мгновенно, но заметно это становится не сразу. Личность дробится. То, что делало человека человеком — привязанности, мораль, совесть, — начинает угасать, замещаясь паранойей, манией величия, жаждой власти. Он может какое-то время играть свою прежнюю роль, но это именно игра. С каждым днем в нем все меньше живого и все больше пустоты и одержимости. Душа не может существовать в таком состоянии. Она медленно разрушается, и вместе с ней разрушается все, что было в этом человеке хоть сколько-нибудь светлого.

Антонин ненадолго замолчал, но затем продолжил:

— Дополню ваш рассказ еще кое-чем… Вы, леди и джентльмены, возможно, слышали о маггловской болезни — шизофрении? — спросил он, растягивая слова. — Или о раздвоении личности? Так вот, упрощенно говоря, итогом создание крестража будет что-то наподобие, только в миллион раз хуже. Ритуал создания крестража — это добровольное расчленение собственного «я». С момента первого расщепления человек перестает быть цельным. В нем появляются… другие. Искаженные, паразитические сущности, порожденные больной душой. Они говорят его голосом, мыслят его воспоминаниями, но ими движут лишь мания величия, паранойя и жажда разрушения. Представьте самого умного, самого опасного безумца. А потом представьте, что его безумие стало заразным, способным переходить на других через такой артефакт, — он кивнул в сторону тетради, лежащей по центру стола. — Эта штука не просто хранит кусок чьей-то души. Она активно стремится поработить того, кто к ней прикоснется, выжечь в нем все человеческое и сделать проводником воли своего создателя.

— Вы поразительно осведомлены о тонкостях создания крестражей. Признаюсь, мне самому многие подробности были неизвестны — так, лишь поверхностные знания и заклинание выявления, — удивленно произнес Дугал Пруэтт. — Неужели в Дурмстранге студентам дают такие полные данные?

— Нет, конечно, — невесело усмехнулся Антонин. — Просто кое-кто из моих относительно дальних родичей умудрился-таки пройтись по этой кривой дорожке. А историю собственной семьи все же следует знать.

— О! Неужели у вас в предках господин Бессмертнов? — заинтересовалась Мюриэль.

— Кощей Бессмертный, имеете ввиду? Ну нет, его в моей родне не значится, — сразу же открестился Долохов. — Впрочем, основную информацию о нем знают все. Его настоящее имя — Константин из Великого рода Ярило. Могущественный волшебник, одержимый идеей вечной жизни. Кощеем он стал после того, как создал крестраж. И с этого момента началось его падение. Но помимо всех оговоренных нами недостатков, у крестражей есть еще одно неприятное свойство: они зацикливают личность на какой-то идее. Перед окончательным превращением в монстра человек становится одержим. Для Кощея этой навязчивой идеей стали женщины, но не в романтическом смысле, конечно. Он похищал ведьм, женщин из знатных магических родов, пытаясь выведать у них тайны жизни и смерти, а чаще — просто уничтожая их в своих безумных экспериментах. Почему-то он свято был убежден, что именно какая ведьма из благородных то ли знает более оптимальный способ вечной жизни, то ли может прервать его существование на этом плане. Устранить его было невероятно сложно, потребовались объединенные усилия десятков маггловских богатырей и волшебников, чтобы положить конец его безумию. И даже тогда это удалось лишь потому, что кто-то выяснил, где спрятана его «смерть».

Антонин бросил взгляд на черную тетрадь.

— Сейчас, конечно, с крестражами проще — они лучше изучены, известны ключевые признаки. Но это не делает их менее опасными. Я не эксперт в этой области, но даже я понимаю — то, что мы держим в руках… это катастрофа.