И где-то в глубине души я чувствую, что действительно делала.

Здесь.

И, кажется, не одна.

Потому что, стоит мне потянуться за очередным цветком, как кто-то вкладывает его в мою ладонь раньше, чем я успеваю коснуться стебля.

— Ты снова плетёшь слишком туго, — раздаётся рядом низкий, до странного знакомый голос.

Я поднимаю голову и только сейчас замечаю сидящего рядом мужчину.

Кажется, я уже где-то видела его лицо. Только совсем не помню, где именно.

Он смотрит на меня с лёгкой печальной улыбкой. Его глаза сияют мягким серебристым светом, таким же, как и цветы вокруг. И в этом свете — узнавание. Такое, словно мы знакомы сотни лет. Если не больше.

— Ты… — я пытаюсь вспомнить, но образ ускользает, как вода сквозь пальцы. И я легко бросаю эту затею.

Главное, что я не чувствую от этого дракона опасности.

Дракона?

Наоборот, мне с ним… удивительно спокойно. Так, будто он вовсе не какой-то незнакомый мужчина, который случайно забрёл в мой сон, а часть этого места. Такая же естественная, как белые цветы, снег и далёкие таинственные горы.

И чем дольше я смотрю на него, тем яснее понимаю: не он пришёл ко мне.

Это я вернулась к нему.

Вернулась?

— В этот раз вспомнишь? — тихо спрашивает он, вплетая мне в волосы цветы.

— Что именно? — с беззаботной улыбкой спрашиваю я и смеюсь, когда он, убирая прядь за моё ухо, случайно касается стеблем чувствительной кожи.

— Свою истинную природу? — с меланхоличной улыбкой спрашивает он.

И в следующий миг пространство вокруг искажается, являя передо мной уже не мужчину с ангельскими чертами лица — того самого, что исцелил меня в Лунной Обители, когда я истекала кровью, танцуя в проклятых башмаках, — а дракона.

Самого настоящего.

С серебристой чешуёй, похожей на острые металлические пластины, вытянутой мордой с костяными шипами и рогами-полумесяцами, умными светло-серыми глазами с круглым зрачком и огромными кожистыми крыльями.

Однако я быстро смаргиваю видение, словно отказываясь верить в то, что оно успело показать.

Отчего-то мне становится не по себе. И зябко: впервые с тех пор, как я оказалась среди этих цветов.

— Не стоит бояться, — почти ласково произносит он.

— Но мне… — я обнимаю себя за плечи в попытке согреться, — страшно.

— Ты можешь бояться, — он кладёт свою ладонь на мою, и меня тут же прошивает арктическим холодом. — Но страх не способен долго удерживать правду. Рано или поздно тебе всё равно придётся столкнуться со своим истинным ликом.

— Не хочу, — упрямо мотаю головой, словно это поможет развеять его слова по ветру. — Отстань.

Я пытаюсь встать, но слишком поздно замечаю, что мои ноги уже плотно оплели цветочные стебли. С виду они такие хрупкие, тонкие, нежные. Но стоит мне дёрнуться, и их хватка на моих щиколотках и бёдрах становится ещё крепче.

— Отпусти, — прошу я, сама не понимая, к кому конкретно обращаюсь: к нему или к самому сну.

Мне хочется расплакаться от бессилия и одновременно от приближения неизбежного, которого я в глубине души очень долго ждала.

Равно как и он.

— Прими, — не отступает он.

И в этот миг его голос перестаёт звучать рядом. Он больше не принадлежит ни этому снежному полю, ни цветочным путам, что оплели мои ноги. Он раздаётся прямо изнутри — из моей груди, оттуда, где громко стучит моё сердце.

В голове вдруг всплывают слова королевы: «Ты должна была покинуть меня ещё в детстве, когда жрецы запечатали твою истинную сущность».

А следом — пояснение Моркариса, которому я тогда не придала значения: «Смески — истинные драконы этого мира. Они рождены из магических плетений Источника. А „чистокровные“ — те, кто отвергли естественный порядок вселенной и из страха перед собственным исчезновением запечатали их суть „принесённой“ магией».

Запечатал.

Их суть.

Мою суть.

Я невольно дотрагиваюсь до затылка, вспоминая, как Аэлин ещё тогда, при нашей первой встречи подала мне знак.

Перед глазами вспыхивает жуткий образ: жрицы, склонившиеся над надрывно плачущим младенцем; мать, с криками пытающаяся вырваться из стального хвата стражей; чужие руки, удерживающие крошечное тело; кроваво-серебристый символ, медленно проступающий ожогом на нежной коже… затылка.

Именно там, где сейчас застыли мои пальцы.

А в следующую секунду меня пронзает такая острая, выворачивающая боль, будто этот символ выжигают на мне заново.

Будто сама печать наказывает меня за то, что я вспомнила о её существовании.

Я выгибаюсь и валюсь на спину.

Воплю, не в силах стерпеть эту невыносимую агонию.

Я чувствую, как магическое плетение печати вгрызается в кости, пытаясь удержать во мне то, что проснулось.

«Вот так, — слышу голос внутри себя, — позволь истинной силе наполнить тебя».

И я, наконец, позволяю.

Сквозь боль.

Сквозь страх.

Сквозь сопротивление.

Позволяю этому ледяному потоку разлиться по венам, заполнить каждую клеточку моего тела, пробраться под рёбра — туда, где всё это время висел огромный замок с тяжёлыми цепями. Замок, за которым, как я всегда думала, прячется нечто страшное, непонятное, неправильное. Хотя на самом деле там всегда находилась я. Настоящая. Крылатая. Запертая.

Всегда я.

И в той пещере, когда я едва не сорвалась с ледяного склона и не напоролась на древние драконьи кости, — это у меня тогда распахнулись крылья. Это я опустилась на землю, а не была спасена кем-то извне.

Но потрясение оказалось настолько сильным, что сознание тут же спрятало правду за образом чужого пугающего дракона.

И в той Обители, когда кружилась в своём смертельном танце, истекая кровью, — это я сама себя исцелила. Не было никакого ангела-хранителя.

Была я.

Почему-то моему сознанию оказалось проще придать собственной силе чужой, мужской облик, чем поверить в то, что всё это время я сама спасала себя, исцеляла и сражалась за свою жизнь.

Я чувствую, как печать плавится, заставляя меня ещё сильнее корчиться в муках. Как моё тело наполняется чем-то древним, могущественным, неудержимым. Как моя кожа покрывается острой чешуёй. Как за спиной расправляются крылья, которых у меня никогда не было. И как глаза заливает яркий серебристый свет.

Я раскрываю рот для крика, но вместо моего привычного голоса из самой глубины вырывается пронзительный рёв: драконий, громогласный, такой мощный, что от него содрогается пространство.

Земля подо мной идёт трещинами и начинает расползаться, словно сам сон больше не способен выдержать того, что просыпается во мне.

А в следующее мгновение я открываю глаза.

Глава 102 ЛИАДА

Войны не случилось.

Именно так напишут историки в своих хрониках.

Королева заключила перемирие с дикарями.

Именно так произнесут советники.

Матерь Карающая смилостивилась над своими детьми, остановила напрасное кровопролитие и заставила Зиму пересмотреть тысячелетнюю вражду.

Именно так будут перешёптываться жрицы.

А вскоре эти слова дойдут и до простого народа.

И каждый поверит в ту правду, которая покажется ему удобнее всего: кто-то — в величайшую мудрость королевы, другие — в «помилование» богов, третьи — в то, что даже дикари способны преклонить головы перед древними законами, четвёртые — в то, что королева и её свита продались врагам.

И никто из них не захочет узнать, как всё обстояло на самом деле.

Потому что правда редко бывает нужна тем, кто уже выбрал, кого возносить, кого ненавидеть, кому молиться и кого благодарить за собственное спасение.

А ещё она не ложится красивой строкой в хроники. Не звучит торжественно в устах советников. Не становится надеждой завтрашнего дня.

Настоящая правда пахнет страхом и непролитой кровью. Гарью и унижением. Бессилием и бесконечной усталостью. Вывернутыми наружу секретами, как внутренности вспоротого зверя. И — неожиданно и почти неуместно — свободой.