В тот вечер, когда я, наконец, по-настоящему пробудилась, я обнаружила себя в чужой палатке, пропахшей дымом, кожей, морозом и травами с таким горьким запахом, что от одного вдоха першило в горле.

Я думала, что за день пережила и так достаточно потрясений. Но жизнь, как оказалось, ещё не закончила играть со мной в свою беспощадную игру.

Она, в отличие от меня, хотела расставить всё по своим местам. И нисколько не сжалилась над моими и так растерзанными чувствами.

В тот вечер в истину были посвящены только я, Скайлор, Аркадий и Кассий.

И до того, как её исказят, правда была именно такой.

Откровенной.

Ошеломляющей.

И более глубокой, чем я могла себе представить.

«Я очутилась в этом теле, когда прежнюю королеву похитили дикари», — произнесла тогда Аэлин, бережно держа мои ладони в своих.

Я долго не хотела пропускать её откровение через себя.

Держала оборону против него.

Но королева продолжала говорить. И каждое новое слово, слетавшее с её уст, складывалось сначала в невозможные фразы, затем — в пугающие предложения, а после — в историю, слишком убедительную, чтобы отмахнуться от неё как от несусветного бреда.

И моя оборона рушилась.

Так я узнала, что моё пребывание в этом мире — не редкое исключение. Что боги тысячелетиями призывали души из разных уголков Вселенной. И всё для одной цели — вдохнуть в Зиму жизнь. Не дать ей погибнуть вместе с её обитателями.

Аэлин оказалась в числе таких душ. Впрочем, как и я.

«Прошлую жизнь я посвятила карьере, — сказала она тихо, и в её голосе проступила такая усталость, что королевское величие осыпалось с неё, как снег с омертвевшей ветки. — У меня не было ни мужа, ни детей. Мне всегда казалось, что ещё не время. Ещё успеется. Ещё немного — и я обязательно с кем-нибудь познакомлюсь. Схожу на свидание. Обрету семью… А потом я умерла».

Я слушала её молча, лишь изредка переглядываясь с напряжённым Скайлором, невозмутимым Аркадием и, кажется, вконец окаменевшим Кассием.

«И очнулась здесь, — продолжила Аэлин. — В теле похищенной королевы. Среди тех, кого она должна заранее ненавидеть».

Она на некоторое время замолчала.

Я тоже.

Мы обе прислушивались к звукам, доносившимся из-за пределов палатки. Судя по отборной брани, сдавленному рычанию и глухим ударам, там кто-то очень настойчиво пытался прорваться внутрь.

Позже я узнаю, кто именно.

И пойму, почему его так отчаянно не хотели ко мне подпускать.

«Но я влюбилась в них, — грустно улыбнулась королева. — В моего невозможного Аудуна, в принципиального Хиллиоса и в добродушного Трюгве».

Она с теплотой во взгляде погладила меня по щеке.

«А потом я узнала, что беременна, — Аэлин легонько ущипнула меня за щёку, вызвав у меня искренний смешок. — Тобой. — Она едва заметно улыбнулась, будто это воспоминание до сих пор причиняло ей боль и счастье одновременно. — Но… беззаботная сказка быстро закончилась. За мной пришёл Тиндросс и забрал меня».

«И тогда всё началось?» — тихо спросила я.

«Да, — кивнула королева. — Тиндросс стал мне мстить, думая, что это именно я дала ему клятву верности на алтаре. Не открыто. За спиной. Сначала он переманил на свою сторону большинство моих советников. Затем привёл этого…»

По её лицу было видно, что она хотела крепко выругаться, но воспитание не позволило.

«Мальчишку, — с отвращением закончила она. — А после стал тащить в свою постель всех, чьё присутствие, как ему казалось, могло меня унизить. Он думал, что делает мне больно. — Аэлин горько усмехнулась. — Но мне было всё равно. Моё сердце тосковало лишь по ним».

Она произнесла это с такой интонацией, что в тот миг я будто соприкоснулась с её болью. От разлуки. От любви к тем, кого она должна была ненавидеть. От одиночества в замке, переполненном драконами.

Если бы меня насильно разлучили с моими мужчинами, я бы, наверное, сгорела от тоски. Потому что уже не могла — и не могу — представить жизни без них, как бы мне ни хотелось храбриться и уверять себя, что я цельная сама по себе.

Что я не завишу ни от взбалмошного Скайлора с его невыносимой способностью заставлять меня улыбаться даже тогда, когда весь мир летит в пропасть.

Ни от безупречного Аркадия, рядом с которым мне всегда хочется выпрямить спину, поднять подбородок и взирать на всех вокруг с некоторым снобизмом.

Ни от молчаливого Кассия, чьё присутствие за спиной дарит мне не только спокойствие и защищённость, но и ощущение уюта и тепла.

Ни от таинственного Моркариса, рядом с которым мне не страшна собственная тьма. Не страшны собственные кошмары. Не страшны потаённые, порой дикие желания, о которых я предпочитаю даже не думать.

Однако это окажется ложью.

Потому что я завишу от каждого из них. Не как пленница. А как сердце зависит от крови, лёгкие — от воздуха, а душа, слишком долго скитавшаяся во тьме, — от тех, кто однажды стал для неё домом.

«А потом он решил разлучить нас, — продолжала королева, глядя на меня сквозь тонкую пелену слёз. — Он запрещал мне с тобой видеться. Внушал придворным, что моё воспитание плохо влияет на тебя. Что я делаю тебя слабой. Слишком мягкой. Слишком непохожей на будущую правительницу Эммариона».

Я слушала её и чувствовала, как внутри поднимается холод.

Не только из-за её горькой «исповеди». Но и из-за того, что прежняя Лиада так и не услышала важных для неё слов.

Что её на самом деле не бросали.

От неё не отворачивались.

Её просто отняли у матери.

И, кажется, Аэлин чувствовала, что душа её дочери покинула это тело. Поэтому и не разделяла нас до конца.

Для неё я стала не просто чужачкой, пришедшей из другого мира, но и последней возможностью сказать дочери всё, чего она не успела произнести раньше.

Правду.

Нужную не только ей. Но и мне.

Нам всем.

«Я не сдавалась и всё равно выкраивала время для встреч. Но Тиндросс и его прихвостни становились всё нетерпеливее и бескомпромисснее. Они заваливали меня неотложными делами, срочными донесениями, приёмами, жалобами, вопросами казны… Делали всё, чтобы отдалить нас друг от друга. А когда я отказалась играть по их правилам — мне начали подсыпать в еду яд».

Я стиснула зубы, чувствуя, как во мне поднимается тихая ненависть.

Не только к Тиндроссу и его прихвостням. Но и к самому укладу этого мира, в котором катастрофически не хватает дракониц.

По всем законам здравого смысла их должны уважать, оберегать, холить и лелеять. Носить на руках. Беречь, как величайшую ценность.

Но на деле оказывается, что даже воля королевы здесь не более чем пустой звук.

«К сожалению, я поняла, что меня травят только тогда, когда уже сутками не могла встать с постели, — Аэлин сжала мои пальцы сильнее обычного. — Сначала я списывала всё на слабость, усталость, недосып… А потом стало поздно. Слишком. Аксель где-то раздобыл артефакт подчинения и… надел на меня поводок».

Некоторое время мы все молчали, каждый погружённый в свои мысли.

Наверное, любой другой на моём месте осудил бы королеву. Сказал бы, что если боги призвали её в этот мир, значит, она должна была обязательно со всем справиться. Выстоять. Отстоять своё.

Не позволить Тиндроссу отнять власть и отвернуть целый народ от неё.

Не позволить Акселю накинуть на себя невидимые оковы.

Не позволить советникам строить козни за её спиной.

Не позволить никому издеваться над своей дочерью.

Наверное, так было бы проще.

Осудить всегда проще, чем признать: ни одна одинокая душа, случайно заброшенная сюда из совершенно другого измерения, не может противостоять целому миру. Особенно, если этот мир чертовски слаженно работает против неё.

Но я слишком хорошо понимала Аэлин.

Я сама оказалась в ситуации, слишком похожей на её.

Только мне повезло куда больше.

Со мной Скай, Аркадий, Касс и Моркарис.

А у неё не было никого.

Ни любимых королей.

Ни верных союзников.