Он лишь молча кивает, принимая мой приказ.

Глава 86 АРМОН

Я смотрю на то, как она уходит от меня.

Снова.

Только теперь это происходит не по моей воле: я не отвожу её в горы, не запечатываю вход в пещеру и не произношу жестокое «прощай», чтобы дать предначертанному исполниться.

Теперь она уходит сама. По своей воле. Не оборачиваясь. И унося с собой то тепло, которое все эти месяцы не давало мне окончательно остыть.

И в этот момент, когда смотрю на её тонкую спину, постепенно исчезающую в полумраке коридора, я вдруг понимаю: судьба поменяла нас местами.

Когда-то это я её оставил среди гор, снегов и льда, намеренно возведя между нами непреодолимую стену. Теперь это делает она. Твёрдо. Без единой заминки. И только едва заметное напряжение в её плечах и на миг сбившийся шаг выдают: ей это даётся не так легко, как она хочет показать.

Видимо, я действительно хороший учитель: она переняла даже то, чему я никогда не хотел её учить.

Например, как уходить. Оставляя после себя глухую, давящую тишину.

Мне совсем не хочется в этом сознаваться, но в этот миг меня охватывает странное желание схватить её за руку. Развернуть к себе. Заглянуть в злые глаза. И покаяться, точно преступник: я оставил её там не потому, что взаправду хотел уйти. А потому, что больше не имел права оставаться рядом.

Возложенное на меня дело подошло к завершению: я помог Заблудшей адаптироваться в этом мире и обучил всему, что могло понадобиться на дальнейшем пути. В том числе — идти дальше без меня.

Я сделал так, чтобы она заглянула в лицо своим страхам. Намеренно причинил ей боль. И всё ради того, чтобы она стала сильнее и нашла опору в себе, а не в других. Чтобы она больше не позволяла чувствам управлять собой. Особенно тогда, когда на неё слишком много возложено.

Я наблюдал за ней со стороны: когда она встретилась со своей истинной сущностью, которую почему-то до сих пор воспринимает отдельным существом; когда сразила Владыку; когда преодолевала препятствия на пути в столицу; и даже когда она позволила другим стать для неё утешением.

И не вмешивался.

Потому что мне этого не дозволено.

Не только по приказу Многоликой. Но и потому, что стоило мне только протянуть ей руку — и я тут же вселил бы в неё несбыточную надежду.

Мне нечего предложить Лиаде: ни денег, ни дома, ни влияния, ни сердца, ни будущего. Всё, что у меня есть — это цепи договора, который накрепко приковывает меня к воле богов.

Я всего лишь Гончий. Тот, кто призван служить Многоликой. Беспрекословно. Отдавая всё, что делает меня живым, и медленно увядая под этим проклятием, от которого леденеет сердце и навсегда отнимает возможность воплотить самые простые мечты.

Построить свой дом.

Повенчаться с ней.

Стать отцом.

Умереть от старости, а не от силы Многоликой, что сжирает меня изнутри.

Лиада достойна большего. Не такого калеки, как я: сломанного, чёрствого, живого мертвеца.

Поэтому я не имею на неё никакого права.

Поэтому я не стану бороться за иллюзию нашего будущего.

Поэтому я отпущу её. Молча. Без всяких разъяснений.

Да и, по правде говоря, они всё равно уже ничего не изменят. Только заново вскроют то, что едва успело зажить.

Так будет легче.

По крайней мере, я должен в это верить.

А сейчас я займусь тем, что у меня получается лучше всего: подстрахую Лиаду, как и приказал Моркарис, и отловлю ещё одного Проклятого, которого уже заждались в Колыбели Смерти.

И всё же, когда она исчезает за углом, окончательно оставляя меня позади, в голову против воли закрадывается одна-единственная мысль:

«Я скучал, упрямая».

Глава 87 СКАЙЛОР

Я крадусь по стене плавно и бесшумно, как кот по обледенелой крыше: один неверный шаг — и я рискую поднять грандиозную шумиху. А точнее — привлечь нежелательное внимание тех, кто с большим энтузиазмом пустит мне кровь и вздёрнет за ноги на ближайшем зубце.

Колючий ветер неизменно пытается обглодать моё лицо. Но теперь он не враг, а союзник, который умело скрывает моё дыхание, сбивает запах и глушит шаги по промёрзшему камню.

Я замираю за грудой мешков с песком. Отсюда открывается хороший обзор на главные фигуры.

На Тиндросса, что стоит вполоборота, с величественной осанкой и вздёрнутым подбородком, точно полноправный король, который милостиво позволяет врагам взирать на него снизу вверх.

На стражников, что выстроились по бокам от него. Не тех, что я видел на стенах или в замке. А совершенно других: в дорогих сверкающих доспехах, с оружием, в котором угадывается умелая рука мастера, и узнаваемыми эмблемами на наплечниках.

Это не просто личная гвардия Тиндросса. Это элитные воины Культа.

И они здесь не без причины: замышляется нечто масштабное.

Хотя по бочкам с горючей смесью это и так понятно.

Я опускаю взгляд туда, где у ворот остановились трое — в мехах, с лицами, иссечёнными шрамами, и непоколебимой самоуверенностью, которой хватило бы несколько раз обогнуть стены столицы.

Один из них — тот, что стоит в центре, — напоминает огромного медведя, которого зачем-то оторвали от личных дел, и теперь он собирается объяснить миру, насколько это было плохой идеей.

По крайней мере, это написано у него на грубом бородатом лице.

Второй — тот, что справа — тощий, жилистый, с длинными седыми волосами и змеиным прищуром. Его хищная полуулыбка так и говорит: сунешься — я с тебя кожу живьём сниму, а потом сделаю из неё ночной горшок потехи ради.

Третий — тот, что слева — ниже остальных, но крепко сбитый: с бычьей шеей, широкими плечами и руками, которые запросто могут расколоть чей-то череп, как хлипкую раковину мидии.

И они, в отличие от регента, не нуждаются в живой стене по бокам. Хотя положение у них куда уязвимее: один жест лучникам — и те сделают из королей варваров решето.

Они либо настолько уверены в собственной непобедимости, что нависшая угроза волнует их не больше, чем тараканы, копошащиеся под сапогами, либо действительно могут позволить себе такую дерзость.

— … Тиндросс, — голос медведя низкий, как гул лавины, которая ещё не сорвалась, но уже заставляет гору дрожать. — К закату принцесса и королева должны быть у ворот. Живыми.

— Вы требуете невозможного, — произносит регент с таким спокойствием, словно перед ним не варварские короли, а купцы, которые решили с ним торговаться.

Этому подлому старому ящеру самоуверенности тоже не занимать.

— Требуем? — скалится ледяной змей. И от этого его плотоядного оскала под кожей пробегает неприятный холодок. — Мы не требуем. Мы ставим условие. Вы либо его выполняете, либо…

Он умолкает, позволяя словам осесть в воздухе. Даже ревущий ветер, кажется, затихает, чтобы не заглушить приговор, который вот-вот обрушится на город.

— … Либо к ночи от вашей столицы не останется даже обугленных стен, — заканчивает он почти ласково. — Выбирай, Тиндросс. До заката у тебя ещё есть время: целых полчаса.

Короли не дожидаются его ответа: молча разворачиваются и уходят к лагерю, подставляя спины врагам с такой хладнокровной наглостью, словно сама мысль, что кто-то посмеет напасть на них сзади, кажется им оскорбительно смешной.

Регент же, в свою очередь, не спешит их останавливать. Он не кричит им вслед. Не отдаёт приказ лучникам. Не требует вернуться и выслушать волю законной власти. Он просто стоит на стене и смотрит им вслед с такой невозмутимостью, будто эти полчаса нужны не ему, а им, чтобы убраться отсюда подальше. Иначе…

Тут фрагменты сказанного Селеной, наконец, складываются в одну цельную, леденящую картину.

Хранители Порядка.

Бочки с горючей смесью.

Элитные воины на стенах.

Загнанные в дома горожане.

Тиндросс не собирается выполнять условие королей.

Хуже того, он совершенно не боится, что варвары сожгут столицу.