— Кассий… — выдыхает Аэлин и протягивает к нему руку. — Не…

Нити за её спиной резко дёргаются.

Мазутная нить у горла впивается глубже. Другая тянется к виску. Третья ползёт вдоль позвоночника, словно чья-то липкая воля заставляет её снова выпрямиться, снова поднять подбородок, снова стать королевой, которой положено говорить правильные слова и отходить от нас на безопасное расстояние.

Мы с рыцарем настороженно переглядываемся.

Он тоже заметил эту вспышку прояснения.

— Не позволяй себе очередной слабости, Кассий, — произносит Аэлин уже совсем другим голосом. — Это больше не моя дочь. Не позволь ей погубить мир. Не повтори ту же ошибку из-за своей медлительности.

Рыцарь каменеет.

То, что говорит её голосом, умело играет на его чувстве вины. Умело вбивает последний кол в его и без того надтреснувшую уверенность.

Я знаю, о чём она говорит. Как и знаю то, что если Кассий вдруг захочет исполнить её волю…

Я буду вынужден его убить.

— Даже если в теле Лиады действительно поселился проклятый дух, — произношу я тихо, — я, пожалуй, ещё подумаю, стоит ли избавлять этот мир от него… Мы и так все по уши погрязли в дерьме. Не страшно, если он принесёт немного хаоса в эту выгребную яму. Иногда, чтобы прийти к новому, нужно разрушить старое.

Эти слова не предназначены для королевы. В какой-то момент она успевает исчезнуть — просто бесследно раствориться в воздухе, оставив после себя лишь холод, тишину и мерзкое ощущение чужого прикосновения к горлу.

Эти слова для Касса. Для моего друга. Если я действительно смею считать его таковым после всего, через что мы вместе прошли.

— Я слышал её, — рыцарь медленно поворачивает ко мне голову. И его холодный, отрешённый взгляд говорит сам за себя. — Думал, что это предупреждение из будущего. Что Лиада… умрёт. Но нет, — он качает головой. — Это голос из прошлого. Голос настоящей принцессы, которая действительно погибла три года назад.

— И что же она тебе говорит? — скептично выгибаю бровь.

Не то чтобы я не верю Кассу. Но верить сейчас всему, что он слышит, — всё равно что довериться зеркалу в комнате, полной кривых отражений.

Мёртвые могут врать. Или им может казаться, что они говорят правду, тогда как их слова — всего лишь эхо чужих желаний.

— Она просит освободить её.

Глава 82 СКАЙЛОР

Ноги сами несут меня по гребню крепостной стены — туда, где под самым носом собирается огромное полчище дикарей.

Они всегда превосходили наших воинов по силе, ярости и упрямой настойчивости захватить и подчинить себе как можно больше земель. Но теперь они превосходят нас во всём: в численности, в усиленных доспехах, оружии и чудовищной уверенности, с которой они выстраиваются у стен столицы так, словно не собираются брать её штурмом, а всего лишь пришли забрать своё.

И весомым аргументом в их «праве», судя по всему, станут именно они — драконы.

Настоящие, мать твою, драконы, которые давно превратились в красивую и мрачную легенду.

Я замечаю их сквозь пелену острого вихрящегося снега, который так и норовит изрезать мне лицо и выколоть глаза. Их тёмные массивные силуэты, с крыльями, способными накрыть собой целый город, кружат над лесом неподалёку, как зловещее обещание скорой бойни.

Они нас просто сотрут с лица земли.

А тех, кто не успеет погибнуть под горящими обломками, добьют дикари.

Это не война.

Это, тролльево дерьмо, самое настоящее истребление!

Спланированное. Разожжённое. Направляемое.

Истребление ни в чём не повинных горожан, которые станут всего лишь разменной монетой в смертельной игре. В игре вокруг тысячелетней тайны, которую всеми правдами и неправдами пытаются не выпустить наружу.

— Чтоб тебя Многоликая забрала! — ударяю кулаком в стену, будто это поможет мне избавиться от навязчивых мыслей, что одна за другой вспыхивают в голове.

Боль простреливает костяшки. Острая. Горячая. Спасительная. Она на несколько мгновений заглушает этот навязчивый и до отвращения спокойный голос в моей голове.

Но стоит мне оттолкнуться от стены, в которой я увековечил отпечаток собственного кулака, как этот голос, точно яд, снова просачивается в каждую бурлящую от ярости клетку моего тела.

«Культ Хранителей Порядка, — нарастающим эхом звучит он. — Так называют себя те, кто вот уже полторы тысячи лет пытается спасти мир. От смесков».

Я стрелой срываюсь с места.

Взбесившееся сердце подпрыгивает куда-то к горлу.

Холодный пот смешивается со снегом на лице.

Перед глазами — каменные стены с деревянными подпорками и эти летающие над лесом твари.

А в горящих ушах всё ещё звенит её голос: «Смески и чистокровные — это давние заклятые враги. Ещё в начале времён чистокровные возненавидели смесков за то, что те умели принимать звериную форму. Затем смески начали мстить чистокровным за ненависть и страх. Так продолжалось тысячелетиями. Пока в одной великой войне смески почти не уничтожили чистокровных».

Я резко сворачиваю на следующий полуразрушенный участок стены. Перепрыгиваю через натянутые канаты и брошенные ящики со сломанными стрелами.

Льдистый ветер рвёт в ушах.

Или это кровь шумит так, что я уже не различаю разницы.

«После войны чистокровные почти исчезли, — перед глазами вновь всплывает образ Селены, и я едва не поскальзываюсь, чудом не рухнув в зияющую брешь между камнями. — Остатки их Гнёзд объединились и создали Культ Хранителей Порядка».

Я зло усмехаюсь.

Порядка, как же!

Сборище трусливых тварей просто испугалось, что природа возьмёт своё, поэтому решило переписать её естественные законы под себя. Будто если остановить вынужденный процесс развития, природа покорно склонит голову и поблагодарит их за мудрое вмешательство.

«Они решили, что мир можно сохранить только одним способом — не позволить смескам снова стать полноценными драконами. И, обратившись к древним знаниям, они создали печати, что способны подавлять не только внутреннего зверя, но и его магию».

Я с ноги открываю двери одной из смотровых башен, в которой почему-то не оказывается ни одного стражника.

Мило.

Выглядит почти как приглашение для наших незваных «гостей».

«Обманом Хранители подписали с предводителем смесков мирный договор. Но цена была велика — их загнали в ловушку и заклеймили, подобно свиньям, навсегда запечатав их истинные сущности».

Я замираю на пороге.

«Так смески и были оттеснены в тень, — неугомонной песней продолжает звучать её голос в моей голове. — Не сразу, конечно. Для этого потребовалась не одно столетие. Но чистокровным удалось сделать из них лишь жалкий отголосок былого величия».

— Умевшие когда-то парить между облаков, стали ползать в ногах своих врагов, — глубокомысленно заключаю я, оглядывая ряды бочек, расставленных вдоль стен, под лестницами, у деревянных подпорок и бойниц. Слишком аккуратно. Слишком плотно. Слишком продуманно для случайного склада.

От них тянет порохом, смолой и чем-то едким, мгновенно царапающим горло.

Я медленно опускаю взгляд.

«Но смески — это вовсе не аномалия, Кай. Не проклятие мира и не кара богов за то, что Гнёзда стали смешиваться друг с другом. Это дети самой Зимы».

Сердце делает тяжёлый удар.

«Только благодаря им мир придёт к балансу, и он перестанет медленно умирать, превращаясь в одну огромную глыбу льда. Глыбу, совершенно непригодную для жизни ни для одного существа».

На почерневшем полу змеится фитиль.

И ещё один.

И ещё.

— Твою ж… — чертыхаюсь я и нервно тру затылок пятернёй. — Вы совсем тронулись, ублюдки!

«Чистокровные — вот настоящая аномалия, — с горечью проговаривает образ Селены. — Из-за них мир становится непригодным для существования. Они не созвучны ни с ним, ни с его Источником[1] . Ещё пара тысячелетий, и Зима навсегда будет погребена под снегом и льдами вместе с её обитателями».