Жар.

Он разливается по моему телу медленно, тягуче, словно кто-то невидимый вливает в мои жилы растопленный мёд. Туманит разум, заволакивает сознание липкой, сладкой дымкой, оставляя тяжёлые размышления где-то далеко, за пределами этого разрастающегося вокруг меня кокона.

Мысли тают, как сахарная вата под струйками горячего сиропа. И оставляют меня в ватной блаженной тишине, в которую я с облегчением погружаюсь.

Я больше не чувствую ни холода, что заставлял ворочаться всю ночь в тщетных попытках согреться. Ни жёсткости перины, что превратила мою спину в поле боевых действий. Остаётся только этот всепроникающий, убаюкивающий жар, от которого расслабляется каждая мышца, а веки становятся неподъёмно тяжёлыми.

И… запах.

Я непроизвольно тяну носом воздух, пытаясь удержать эту ускользающую смесь. В ней нотки храмовых благовоний, приглушённая лаванда, сладость спелых яблок и чистый, морозный воздух горных вершин. Запах, что сопровождал меня на протяжении многих недель и уже стал мне родным.

Тем, без которого я разучилась дышать.

Тем, что накрепко въелся в мою кожу.

Он кружит мне голову. Будоражит рецепторы.

Мне хочется распахнуть глаза и увидеть тех, кому он принадлежит. Посмотреть в их лица. Украсть их взгляды, которыми они постоянно смотрят на меня, даже когда думают, что я этого не замечаю.

Но я не могу совладать со своим телом. Оно слишком тяжёлое, слишком разомлевшее, слишком… непослушное. Ленивое, словно принадлежит уже не мне.

Я чувствую, как моя постель продавливается под чьим-то весом. Как кто-то подсаживается ко мне так близко, что заполняет собой всё моё пространство: своим запахом, своей непостижимой энергетикой. А в следующее мгновение до моей щеки дотрагивается чья-то ледяная ладонь.

Я вздрагиваю: слабо, почти незаметно.

— Тише, — успокаивающе шелестит голос прямо надо мной.

И я узнаю его.

Моркарис.

— Ты так устала, — произносит он, и его гипнотический тембр моментально обволакивает меня, словно густая туманная дымка. — Позволь мне помочь тебе расслабиться.

Он, как всегда учтив. Всегда ждёт моего позволения. И каждый раз меня это обезоруживает.

Он — бог. Ему не нужно спрашивать. Он может просто взять своё. Он может просто заточить меня в своём храме, насильно привязать к себе древними ритуалами и касаться тогда, когда только захочет. В тех местах, где только пожелает. В том темпе, в каком ему заблагорассудится. И я ничего не смогу с этим поделать. Мне останется только подчиниться. Потому что он гораздо могущественнее меня.

Но вместо этого вампир каждый раз оставляет решение за мной. Каждый раз даёт мне выбрать. Каждый раз ждёт, когда я сама скажу «да». Когда сама потянусь к нему. Когда привыкну. Когда перестану бояться: его пугающей и одновременно завораживающей мощи, собственных чувств, которые медленно зарождаются во мне, и нашей связи, что с самого начала кажется мне… чертовски правильной.

Только вот мне страшно признаться в этом. В первую очередь самой себе.

Страшно признаться, что я жажду его ледяных пальцев на своей горячей коже. Что хочу, чтобы он перестал спрашиваться. Чтобы взял меня. Подчинил. Завладел мной. Сломал между нами эту стену, которую я возвела в надежде спрятаться от собственных чувств.

Страшно признаться, что в глубине души я сказала ему «да». Давно. Ещё тогда, в храме, когда почувствовала, что меня тянет к нему не просто как к привлекательному и очень обходительному мужчине, что редкость в этих суровых краях, а как к тому, кто всегда был частью меня. Частью, которую я не искала, но почему-то интуитивно ждала, чтобы, наконец, обрести… необъяснимую в земном понимании целостность.

Но вслух… я ничего из этого не могу произнести.

Не потому, что где-то на задворках моего пробуждающегося от дрёмы сознания меня шокирует это… открытие. И не из-за малодушия перед тем, что как только я признаюсь самой себе в этих странных и таких неправильно-правильных чувствах, то обратного пути не будет.

Нет. Всё до смешного просто: мой язык прилип к нёбу и попросту отказывается шевелиться, превратившись в неподвижное ватное нечто.

Но Моркарису и не нужны слова. У него есть ещё одна поистине пугающе подкупающая черта: он читает меня без слов. По внутреннему трепету. По сбившемуся дыханию. По тому, как каждая клеточка моего тела тянется к нему. Даже когда разум делает вид, что сопротивляется.

Его ледяные пальцы касаются моего лба. Убирают с него прядки. Проходятся по щекам скользящим, почти невесомым прикосновением. Очерчивают подбородок, отчего по моему телу расползаются приятные колючие мурашки. И останавливаются на шее, там, где учащённо пульсирует жилка.

— Жизнь моя, — шепчет он, и эти два слова действуют на меня сильнее любых прикосновений.

Я выдыхаю. Длинно. Прерывисто. Со стыдливой дрожью в губах. Или мне это только кажется?.. И ощущаю, как вместе с дрогнувшим от восторга сердцем просыпаются запоздалые угрызения: «Как ты можешь позволять касаться себя другому мужчине?».

Но эти совестливые мысли быстро тонут. Жадно захлёбываются в этой всепоглощающей неге. В его поглаживаниях, что скользят по ключицам и медленно спускаются ниже, к ложбинке между грудей. В его дыхании, которое я чувствую на своём лице, практически у самых губ.

— Порой мне сложно тебя понять, — произносит вампир. И в его голосе скользит нечто новое. Не власть. Не снисхождение. А… тихая, почти уязвимая растерянность того, кто привык читать души, как открытые книги, и вдруг столкнулся с чем-то, что не поддаётся его божественной проницательности.

Его пальцы дразняще замирают у самого края сорочки. Там, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Там, где каждый миллиметр пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу.

Я не выдерживаю и выгибаюсь ему навстречу, повинуясь этому необъяснимому зову, что Моркарис пробудил во мне. Без слов прошу продолжить его маленькое «исследование». Молю, чтобы он не прекращал ласкать меня своими практически целомудренными прикосновениями.

Но, к сожалению, это происходит только в моих фантазиях. Потому что тело остаётся неподвижным.

— Что ты на самом деле хочешь, Лиада? — шепчет он мне прямо в ухо. И от этого непростительно соблазнительного шёпота моё тело бросает в лихорадку.

Жар охватывает меня целиком, от макушки до пят. И мне начинает казаться, что ещё немного, и я воспламенюсь. Сожгу тут всё к чертям: подушки, простыни. Эту комнату. Этот замок. Всё, что только попадётся под языки этого безумного пламени, что разгорается в самой моей глубине.

Внутри всё сжимается. Пульсирует. Требует.

Требует его.

Его холодных, как морозный поцелуй, касаний. Особенно в тех местах, где кожа горит сильнее всего. Его губ на чувствительной точке за ухом, что сейчас «подпрыгивает» в такт бешеному сердцу. Тяжести его тела: чтобы придавил, подмял, заставил забыть собственное имя.

Требует и… не получает.

А в следующее мгновение я пробуждаюсь.

В одиночестве.

Со сбитым дыханием.

Со сладким, почти болезненным послевкусием сна, который долго не желает отпускать.

И без капли стыда.

Как будто то, что произошло — пусть даже и во сне — правильно.

И это, пожалуй, невыносимее всего. Потому что я теперь не знаю, как смотреть в глаза Скаю.

Глава 60 АРКАДИЙ

Комната, которую мне отвели в королевском чертоге, оказалась на удивление сносной. И, что немаловажно, аккурат под покоями Наследницы.

Это не совпадение. И уж точно не чья-то уловка. А моё умение убеждать и манипулировать чужими слабостями. Теми самыми, что всего за пару золотых поселили меня в этом сыром и затхлом местечке.

Правда, деньги, скорее, послужили своеобразным откупом за чужие самонадеянные ожидания: молоденькая служанка так настойчиво бросала на меня выразительные взгляды, полные томного ожидания, но в итоге осталась проигнорированной мной. Не потому, что она из низшего сословия. Хотя и это сыграло свою роль: меня никогда не привлекали оборванки, тем более те, кто не заботится о своей гигиене. А потому что меня попросту не тянет ни к кому. Ни к кому. Кроме…