Он не встаёт при нашем появлении. Даже не меняет позы, оставаясь непреклонным. И вопреки всем моим ожиданиям, где я представляла его уродливым, жирным и лысеющим стариком, он выглядит совсем иначе. Точнее сказать, регент весьма хорош собой: у него белые волосы до плеч, светло-серые, почти прозрачные глаза, острый нос и тонкие губы, выглядывающие из-под густой бороды.

Он смотрит на меня таким острым взглядом, отчего возникает ощущение, будто меня пронзают тысячи ледяных копий.

Тиндросс явно не ожидал моего возвращения. Если не сказать, что он был уверен в моей смерти. А может, то покушение и вовсе его рук дело.

Мы останавливаемся перед возвышением трона. Конвой отступает в стороны, оставляя нас троих посреди этого выжидательно притихшего зала. Аркадий справа, Кассий слева — два надёжных плеча, две опоры, которые не дают мне с головой провалиться в переживания и выставить их напоказ.

Регент молчит.

Он рассматривает меня так долго, что я начинаю слышать, как кровь шумит в висках.

Секунды тянутся, точно вязкая смола. Я заставляю себя не отводить взор, смотреть прямо, с достоинством. Хотя каждая клетка моего тела вопит от страха и просит спрятаться, стать незаметной.

Сотни свечей в тяжёлых почерневших канделябрах потрескивают, выкручивая внутреннее напряжение до предела. Их огоньки мерцают и отражаются в отполированном полу, и от этого создаётся впечатление, будто мы стоим посреди тёмной застывшей воды.

Откуда-то из тени колонн доносится резкое покашливание, и я едва сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть от неожиданности.

И наконец, он размыкает губы:

— Блудный дракон решил вернуться в своё гнездо… — Его голос низкий, с хрипотцой. В нём нет ни тепла, ни явной вражды, только невозмутимость и выверенное спокойствие. — Три года… Три года тебя не было, Лиада. Ровно настолько ты оставила Королевство без Наследницы.

Я делаю ровный, глубокий вдох и тише, чем намеревалась, произношу:

— Приветствую вас, Ваше Высочество.

Я замечаю, как едва заметно дёргается уголок его губ. Тиндроссу не нравится это обращение. Он предпочёл бы услышать совсем иной титул — тот, что он сам себе присвоил за время моего отсутствия и частых приступов недомогания королевы.

— Вы, как никто другой, осведомлены, — продолжаю я, — что все эти годы я усердно готовилась к своей роли: училась самодисциплине, выдержке, терпению…

— И замаливать свои грехи на коленях перед Жрецом, — раздаётся насмешливый голос сбоку, и зал тотчас взрывается смехом: липким, скользким, в котором звучит неприкрытое торжество.

Я стискиваю зубы, не позволяя лицу выдать ни единой эмоции. И медленно поворачиваю голову к источнику голоса — к тому, кто позволил себе эту недвусмысленную реплику.

Молодой. Высокий. В серебряном плаще. Дорогих доспехах, имитирующих чешую дракона. Короткими белыми волосами и самодовольной ухмылкой на лице, в острых чертах которого угадывается сходство с Тиндроссом.

Мой, так называемый, брат.

Аксель.

Или, как его прозывают в народе, Дурной Принц. Принц-марионетка.

Эти прозвища закрепились за ним не просто так. Во-первых, он никогда не принимал ни одного самостоятельного решения. Каждое его слово, каждый жест, каждое действие отрепетировано заранее и одобрено тем, кто сейчас занимает моё будущее место. Во-вторых, даже в это мгновение, бросив в мою сторону колкость, он то и дело косится на отца, словно щенок, ожидающий его одобрения. В-третьих, иногда он всё же срывается с поводка, за что потом приходится расплачиваться другим, но только не ему.

О нём ходит немало дурных слухов. Начиная от насилия разного характера над теми, кто не способен дать ему отпор: слугами, детьми, девушками, рабынями, теми, кто оказывает интимные услуги в узаконенных публичных домах, стариками, стражниками. Заканчивая многочисленными любовными похождениями и разбросанными по всему материку бастардами.

Так что не ему меня судить. И уж тем более — прилюдно оскорблять.

Наши взгляды встречаются. Он наверняка пытался добиться от меня истерики — привычной реакции на злорадные насмешки и давление. Но дорогой «братец» не знает одного: перед ним больше не та Лиада, над которой он когда-то любил измываться.

— Благодарю, что отметил это, милый братец, — смотрю на него, как на пустое место и с ехидным удовольствием наблюдаю, как его лицо искажается от лютой злобы. — Я действительно стояла на коленях. Вот только перед ликом нашей Тёмной Матери… Я денно и нощно молила её о милости, о том, чтобы она защитила наши земли от варварской напасти, о страждущих, что так нуждаются в её утешающих объятиях. И… Матерь-Защитница ответила на мои молитвы…

Я выдерживаю паузу, позволяя словам осесть в тишине зала.

Тиндросс слегка наклоняет голову к плечу. Его прозрачные глаза буравят меня так, будто пытаются проникнуть в самые глубины моих мыслей. Он не верит мне. И дело не в моих словах конкретно. Он не верит в саму Многоликую. Не верит, что она хоть кому-то отвечает.

Потому что у него другой покровитель. Тот, кому он поклоняется в подвалах замка и кому безоговорочно служит, принося кровавые дары.

Моркарису.

Моему… суженному.

Иронично, не правда ли?

Глава 54 ЛИАДА

— Тёмная Матерь… — тихо проговаривает Тиндросс, монотонно постукивая пальцем по каменному подлокотнику. — Ты утверждаешь, что Она говорила с тобой?

Его голос звучит ровно, почти равнодушно. Но я подмечаю то, что он тщательно пытается скрыть от других: едва уловимую тень насмешки на тонких губах и отсвет презрения в лёгком прищуре прозрачных глаз.

Он не задаёт вопрос — он расставляет капкан, намереваясь поймать в него глупую, наивную дичь.

Ему нужно, чтобы я перед всеми сказала «да». Самонадеянно заявила, что со мной, со смеском, с бастардом королевы, говорила сама Танцующая Погибель. Так-то оно так. Мне действительно однажды выпала огромная честь побеседовать с ней и стать одной из прислужниц. Но для придворных услышать мою правду — всё равно что подписать себе добровольное отречение от короны.

В зале повисает тишина: тяжёлая, вязкая. Я чувствую, как десятки острых взглядов впиваются в мою спину, плечи, лицо. Они ждут, когда я поскользнусь на собственных словах, как на нечаянно разлитом масле. Ждут, когда я прилюдно объявлю себя безумной и тем самым подтвержу гнусные слухи о себе.

Я медленно выпрямляюсь и приподнимаю подбородок.

— Говорить с Многоликой — удел жрецов, — отвечаю, смотря регенту прямо в глаза, отчего он слегка приподнимает седую бровь от удивления. — Я лишь сказала, что Она ответила на мои молитвы…

— И как же Она тебе, отродью, ответила? — не сдерживается от язвительности «братец».

— Принц Аксель, — неожиданно раздаётся голос Аркадия, — я бы попросил Вас не выражаться столь низкосортными словами в адрес наследной принцессы.

Он произносит каждое слово с такой опасной ленцой — неторопливо, словно перебирая чётки, — что у меня самой всё внутри опасливо сжимается на долю секунды. В его обманчиво-обволакивающем голосе нет ни крика, ни гнева. Только спокойная, почти скучающая угроза.

— Кто знает, — продолжает Золотой Принц, — как в будущем эти слова могут сыграть против Вас.

В зале становится ещё тише. Даже Тиндросс перестаёт постукивать пальцем по подлокотнику.

Я искоса бросаю взгляд на Аркадия. Он стоит расслабленно, с заложенными назад руками. Его аристократичное лицо — безмятежное, как у греческой статуи. Только в глубине небесных глаз проскальзывает что-то холодное, острое.

Такое выражение я встречала на нём лишь единожды: когда один из разбойников, напавший на нас со своей шайкой, принялся нагло лапать меня. Тогда наш «безобидный лекарь» провёл демонстрационное вскрытие: своим магическим хлыстом он… разрубил того бедолагу надвое.

«Почему у меня такое ощущение, что в мыслях он уже перерезал сухожилия моему братцу и с упоением наблюдает, как тот истекает кровью?».