Концентрирую силу — ту самую, которой со мной поделился мой бог — в пальцах, отчего те едва не сводит от колючего холода. И прикладываю их к груди мертвеца.

— Прости, — произношу я тихо, чувствуя, как моё сердце сжимается от сожаления.

Наверняка, этот юноша никогда не мечтал стать нежитью.

Но и о мучительной смерти в бессмысленной давке, полагаю, он тоже не фантазировал.

Сила мгновенно срывается с моих пальцев, вопреки настоятельному предупреждению Моркариса: вливать её медленно, не спеша.

Она ударной волной врывается в остывшее тело. И мертвец выгибается так сильно и резко, отчего меч, приковавший его к стене, скрежещет о камень, а из его раскрытого рта вырывается сухой натужный хрип.

Я сжимаю зубы, не позволяя себе отдёрнуть руку.

Холод проваливается глубже, безжалостно захватывая каждый участок в худощавом теле: мышцы, сухожилия, кости, органы. И, наконец, достигает самого сердца.

Я открываю глаза, смотря на то, как кожа юноши покрывается тонкими серебристыми прожилками, будто под ней расползается ртуть. А моя — старческими морщинами: от пальцев до самого плеча.

Такова плата за силу.

И так будет до тех пор, пока я не стану женой бога.

— Восстань, Ликий, — приказываю я, нарекая его новым именем.

Имя ложится на мёртвое тело печатью.

Отныне этот юноша принадлежит мне.

Его тело дёргается. Сначала слабо, почти жалко. Потом сильнее.

Глаза распахиваются. Смотрят на меня сквозь мутную пелену.

Ещё час назад в них плескалась жизнь.

Возможно, они даже смотрели на кого-то с надеждой, вызовом и любовью.

А теперь они пустые и безвольные.

И почему-то от этой мысли меня тошнит сильнее, чем от вида расколотого черепа.

Я не отняла у него жизнь. Но мне всё равно кажется, что я отняла нечто большее.

Право на последний покой.

Право на то, чтобы он оставался мертвым.

— Обещаю, как только всё закончится, я отпущу тебя, — говорю скорее себе, чем ему. Потому что в нём нет отклика на понимание: он всего лишь низшая нежить.

Будь я сильнее, смогла бы создать таких же слуг, как у того Владыки из Лунной Обители: разумных, с остатками собственной воли и памяти.

Но Ликий не такой.

В нём нет личности, нет желаний, нет даже тени прежнего страха.

Он всего лишь пустая и послушная оболочка, созданная только для того, чтобы служить мне.

— Стой, — отдаю новый приказ, когда юноша пытается сделать шаг ко мне. И одним резким движением вырываю меч из стены и почти окаменевшей плоти.

Лезвие выходит с влажным отвратительным звуком.

Ликий покачивается, но не падает. Просто стоит и ждёт моего следующего приказа.

И в этот миг я ощущаю движение за спиной.

Едва уловимое смещение воздуха.

Чужое присутствие там, где ещё мгновение назад была только мёртвая тишина и чей-то валяющийся сапог.

Моё тело превращается в единый механизм слаженных движений.

Разворот. Шаг. Взмах.

Окровавленный меч разрезает воздух. И… замирает у самого горла незваного гостя.

Вместе с остальным моим телом.

Я цепенею на несколько мгновений.

Сердце ухает куда-то в желудок.

К горлу подступает давящий ком.

— Весьма неплохо, — произносит призрак моего прошлого, — ученица.

Несколько ударов сердца я просто смотрю на него, не в силах ни вздохнуть, ни выдохнуть.

На глаза невольно наворачиваются слёзы.

Его лицо практически не изменилось: всё те же морщинки вокруг глаз, всё тот же спокойный взгляд, смотрящий словно сквозь меня, всё те же расслабленные губы. Только борода стала гуще.

— Армон, — выдыхаю я наконец.

И его имя царапает глотку так больно, будто я проглотила горсть мелких гвоздей.

Глава 85 ЛИАДА

Он стоит неподвижно. Не отступает. Не поднимает рук. Даже не смотрит на меч, всё ещё направленный на его горло.

Всё его внимание приковано только к одному — ко мне.

В голове вдруг промелькивают выцветшие картинки из нашего общего прошлого: тренировки, тихие вечера у печи, наши подшучивания друг над другом и… та злосчастная пещера, после которой оборвалось всё.

Такое ощущение, словно после нашей последней встречи целая жизнь прошла.

Наверное, так оно и есть.

И всё же некоторое время я жду привычного отклика.

Что во мне снова поднимется прежняя боль. Та самая, от которой я выла днями напролёт, не находила себе места и после которой долго не могла прийти в себя.

Что во мне снова вздыбится желание отомстить: жгучее, едкое, пропитанное старой обидой.

Что моё встрепенувшееся сердце на всех парах рванёт к нему навстречу.

Что мне захочется шагнуть к нему ближе. Потребовать объяснений. Спросить, где он пропадал всё это время. Почему не пришёл раньше. Почему оставил тогда, когда я больше всего нуждалась в нём.

Но ничего из этого не происходит.

Не потому, что радость от нашего неожиданного столкновения затмила всё прочее.

А потому что всё это перестало иметь смысл.

Померкло.

Выцвело.

Стало таким же далёким, как те воспоминания, за которые я цеплялась с таким слепым отчаянием, словно только они могли удержать меня на плаву. Не позволить сорваться в бездну, где я навсегда потеряла бы саму себя.

Но теперь я больше не тону, а твёрдо стою на собственных ногах.

И Армон больше не кажется мне спасительным берегом.

Не кажется мужчиной, который, назвав меня «лучшим, что случалось в его жизни», был вынужден благородно покинуть меня ради моего же блага.

Не кажется трагичной потерей, которую мне пришлось бы оплакивать до конца своих дней.

Не кажется больше единственным, кто мог бы меня понять, принять и удержать от падения.

Теперь я вижу его иначе.

Не через вуаль своей безнадёжной и мучительной привязанности.

Просто настоящим.

Мужчиной, для которого долг превыше всего.

Мужчиной, который — какие бы рыцарские мотивы за этим ни крылись — может оставить меня без всяких объяснений. С болью, что сам же и причинил.

Мужчиной, который выбирает изнуряющее молчание вместо открытых диалогов.

И, пожалуй, этого оказывается достаточно.

Не для того, чтобы окончательно возненавидеть его. Не для того, чтобы укрепить в себе желание причинить ему такую же боль. И не для того, чтобы оправдать его и простить.

А для того, чтобы наконец перестать считать его своей потерей.

— Не думала, что мы ещё когда-нибудь встретимся, — теперь слова даются мне намного легче.

— Я пришёл, чтобы защитить тебя, — отвечает, как всегда, прямо и чётко, без лишних сантиментов и попыток отдать хоть какую-то дань памяти нашему общему прошлому.

В этом весь он: ни одного лишнего взгляда, ни одного лишнего вздоха, ни одной лишней эмоции. Только сухое изложение фактов. И исключительная преданность цели.

Раньше меня бы это задело. Заставило бы искать за этой ледяной сдержанностью хотя бы один крошечный намёк на сожаление, печаль, облегчение, запоздалое признание в том, что ему было нелегко меня оставить, что он безумно скучал всё это время.

Но сейчас я только криво усмехаюсь и опускаю меч.

— Немного поздновато, не находишь?

— Таков Его приказ.

Его приказ.

Мне даже не нужно уточнять, чей именно. Кажется, я и так это знаю.

Моркариса.

Армон пришёл не потому, что не смог иначе. Не потому, что искал меня. Не потому, что вдруг осознал, что его «лучшее, что случалось в жизни» превыше любого долга.

Он пришёл потому, что ему приказали.

Если бы мои слёзы по нему давно не высохли, я бы, наверное, расплакалась.

Но плакать больше нечем.

Да и, если честно, незачем.

— Хорошо, — медленно выдыхаю.

И вместе с этим выдохом чувствую, как между нами обрывается последняя тонкая нить.

— Только постарайся держаться в тени. У тебя это, насколько я помню, всегда хорошо получалось. Наставник.

Армон не отвечает. Не пытается сказать, что он и сам прекрасно знает, что от него требуется.