Я молчу. Потому что она права. По всем пунктам права. И от этого так… больно и мерзко на душе.

— Она найдёт себе какого-нибудь правильного мужа из знатного Гнезда, — продолжает Астара, но голос уже не злой, а усталый. — А тебя, если повезёт, просто выкинут на улицу. А если не повезёт — найдут на окраине города в отдельно упакованных мешках. Заканчивай это, Скай. Пока не поздно.

— Знаю, — киваю с таким задорным видом, будто говорю: «Да ладно? А я сам не догадался, что меня может ждать?». Выученное шутовство, чтобы скрыть, насколько сильно сестра распотрошила мою рану.

Правду говорят: близкие ранят больнее всего.

— Ну и какого ты добровольно суёшь голову в пасть чудовища?

— Потому что с ней я могу быть тем, кто я есть, — пожимаю плечами. — И этого достаточно.

Сестра смотрит на меня долго. Очень долго. Будто мысленно вскрывает мне череп и проверяет его на наличие мозгов. В глазах у неё всё: страх за меня, злость на мою глупость и, готов поклясться, капелька зависти. Потому что когда-то она точно так же умела любить. Пока жизнь не выбила из неё эту дурь.

— Дурак… — выдыхает она. Без злости. Без насмешки. Просто констатация факта.

— Но влюблённый дурак, — криво улыбаюсь.

— Многоликая! Как бы всыпала тебе! — гневно трясёт кулаком. Но тут же смягчается. — Если что — ты знаешь, где находится убежище…

— Вот и ладушки, — хлопаю в ладоши и облегчённо выдыхаю. Разговор вышел так себе…

— Идём. — Астара взмахом руки указывает в узкий проход сбоку от прилавка. — У меня для тебя кое-что есть.

Я послушно следую за ней, ныряя в полумрак задней комнаты. И ещё не догадываюсь, что всего через несколько минут мой воодушевлённый настрой испарится так быстро, будто его и не было вовсе.

Я узнаю важную информацию: имена тех ублюдков, которые тогда сопровождали Лиаду в монастырь, и имя того, кто отдал приказ расправиться с принцессой.

В самом низу свитка с распоряжением «бросить Наследницу в снежных пустошах» стоит печать.

Печать королевы.

[1] Дар Мужа — деньги и имущество, которое родители дарят на совершеннолетие своего сына, обеспечивая его будущее.

Глава 57 ЛИАДА

— Твои волосы… Как же они отрасли, — наконец произносит королева.

Её голос под стать её внешности: такой же красивый, холодный, отточенный. И всё же в нём проступают тёплые нотки, от которых мои плечи сами собой опускаются, теряя напряжение.

— Помню, как в детстве ты тоже часто отращивала длинные волосы, — на губах Аэлин намечается ностальгическая улыбка: лёгкая, чуть печальная. — Но почти каждый раз нянькам приходилось их состригать прямо под корень.

Её прохладные пальцы ложатся поверх моих и осторожно забирают гребень.

Я не сопротивляюсь. Просто смотрю на наше отражение, не в состоянии вымолвить ни слова.

— Потому что они всё время сбивались в колтуны, и в них заводилась всякая живность, — заканчивает она с тихим смешком, вызывающим во мне удивление.

Мне почему-то становится странно оттого, что королева умеет быть… просто женщиной. Матерью, в который до сих пор бьётся живое сердце, полное переживаний, чувств и неподдельных эмоций.

Она считывает моё замешательство и едва заметно пожимает плечами.

— Что? Думала, я забыла, как ты посреди ночи, зарёванная, прибегала в мои покои, чтобы я вычесала тебе вшей? — смотрит на меня глазами, полными весёлых искорок. Но почти сразу этот сияющий взгляд сменяется невыразимой усталостью, которая, кажется, передаётся и мне.

— Я… — начинаю и тут же замолкаю, потому что слова застреваю в горле, точно рыбьи кости.

Королева принимается расчёсывать мои волосы: медленно, ласково, словно распутывает не пряди, а годы молчания и разлуки. Зубья гребня скользят по длинным прядям, и каждое прочёсывание заставляет моё сердце переживает маленькую смерть. Потому что эта материнская забота предназначена не для меня. А для той, кого она ждала все эти годы, молясь богам о её возвращении.

Я не могу рассказать Аэлин правду.

Не могу сказать, что той девочки, которая прибегала к ней по ночам, больше нет. Что она умерла там, в снегах, искалеченная телом и душой. Что её тело теперь принадлежит мне: чужой, пришлой, той, кто так бессовестно крадёт это мгновение, жадно впитывая каждое прикосновение, наполненное нежностью и материнской любовью.

Мне почти стыдно за то, как отчаянно я цепляюсь за это чувство.

Потому что моя настоящая мать, образ которой давно стёрся из моих воспоминаний, относилась ко мне исключительно с пренебрежением или с лютой агрессией. Уже и не помню почему. Наверное, чем-то не угодила ей. Впрочем, теперь это уже неважно. Важно другое: впервые в жизни ко мне прикасаются не из раздражения, не из необходимости, а потому, что хотят позаботиться.

Потому что… любят. Искренне. Безусловно. Так, как умеют любить только матери, даже если они правительницы огромного мира. Даже если всю жизнь вынужденно прятали эту любовь глубоко в своём сердце, за семью печатями, за каменными стенами дворцового этикета.

И я знаю, что её ласка направлена не на меня. Что я получаю её обманом. Поскольку эта женщина думает, что я её дочь. Но… я ничего не могу с собой поделать.

Потому что я впервые обрела то, что у меня никогда не было.

Дом.

Мать.

Любовь.

И пусть это краденое счастье. Пусть завтра я возненавижу себя за эту слабость и сдеру кожу от чувства вины. Но сейчас я хочу быть её дочерью.

Хотя бы на это мгновение, набитое моим притворством. Хотя бы на несколько ударов моего болезненно колотящегося сердца побыть той девочкой, которую любят.

Просто так.

Ни за что.

Просто потому, что она есть.

Я чувствую, как гребень скользит по моим длинным прядям: неторопливо, бережно, так, словно королева боится причинить мне боль даже одним нечаянным движением. И от этой бережности у меня сжимается горло, а пальцы невольно впиваются в край трюмо.

— Знаешь… — тихо начинает Аэлин. — Я много раз представляла, как ты возвращаешься домой. Как я сжимаю тебя в своих объятиях. Как мы опять начинаем спорить по любому пустяку…

Гребень на мгновение замирает в моих волосах.

Глаза королевы находят в зеркале мои. И в них отражается такое отчаяние, что мне становится нечем дышать. На горло, словно металлическую удавку накинули и рывком затянули.

— И каждый раз я боялась, что этого не случится. Что ты не вернёшься. Что я останусь одна в этом проклятом чертоге среди крыс, что только и ждут моей смерти.

Она старается говорить ровно, спокойно, но её голос всё равно предательски дрожит.

— Я здесь, — хриплю, желая хоть как-то утешить Аэлин. Но слова выходят такими жалкими, такими ничтожными перед той бездонной болью, что плещется в её глазах.

Что значит «я здесь» для женщины, которая почти четыре года гадала, жива ли её дочь? Которая каждое утро и каждую ночь молилась о её возвращении? Которая смотрит на меня так, будто я мираж, готовый рассеяться от любого неосторожного движения?

Я и вообразить не могу, что происходило у неё на душе и что происходит сейчас.

— Да, — с ресниц королевы срываются «хрустальные» слёзы. — Ты здесь. — Она мучительно крепко сжимает моё плечо. — Но уже не та, что прежде.

Мои внутренности холодеют.

По позвоночнику проскальзывает липкий ледяной пот.

Ладонь, что до сих пор лежит на краю трюмо, немеет вместе с остальными конечностями.

Неужели она догадалась?..

Глава 58 ЛИАДА

— Время, проведённое вдали от вас, изменило меня… — мой голос звучит надломлено, практически выдавая меня с потрохами: мою панику, мой страх, мою нелепую, эгоистичную надежду на то, чтобы королева оставалась в неведении и продолжала относиться ко мне, как к своей дочери.

— Да, — её губы уродует болезненная усмешка. — Но не «ты».

Я цепенею, пойманной на лжи самозванкой, которую разоблачили в два счёта.