— Ты внезапно остановился посреди коридора, — отвечает он. — А потом начал душить сам себя.

Я отшатываюсь. Врезаюсь спиной в стену. И тупо смотрю перед собой, не веря в услышанное.

— Я схожу с ума… — выдыхаю, зарываюсь пальцами в мокрые от пота волосы.

— Что с тобой происходит? — задаёт он очередной вопрос, на который я и сам не знаю ответа.

Может, то, что вина за прошлое практически дожрала меня? Сглодала до костей, оставив внутри зияющую пустоту? И теперь добралась до рассудка?

Или то, что я, побывав одной ногой в Колыбели Многоликой, стал слышать приближение смерти? Не своей, нет. А тех, на кого смотрю. Тех, кому позволяю себе улыбнуться. Тех, кому ненароком протягиваю руку помощи. И это постепенно начало доводить меня до безумия?

Не знаю.

Я ничего не знаю.

Я не сплю уже несколько суток. Не ем. Всё надеюсь, что эти проклятые голоса утихнут.

Но нет.

Они становятся только громче.

Просят их спасти.

А я понятия не имею, кого спасать. Куда бежать. Где искать смерть, которая ещё даже не пришла.

И от этого мне хочется удавиться. Потому что я больше не выдерживаю.

— Я слышу голоса тех, кто умер, — наконец говорю это вслух. Странно, но даётся мне это легче, чем я ожидал. А может, уже смирился с собственным безумием? — И тех, кому ещё предстоит умереть.

Аркадий молчит. Смотрит на меня долго. Пристально. И в его взгляде нет ни насмешки, ни осуждения, ни холодного расчёта. Только то, чего я никак не ожидал от него увидеть.

Вера.

И ни тени сомнения в моём рассудке.

— Ты стал Всадником Смерти, — вдруг произносит он. И эти слова бьют наотмашь тяжелее любого удара. — Или, если точнее, Вестником Смерти. Тем, кто слышит последний зов душ и провожает их к Колыбели Многоликой.

Я не дышу.

Не моргаю.

И только сейчас в моей голове выстраиваются связи, которых я раньше не замечал.

— Вестником… — повторяю я, пробуя это горькое и чужеродное слово на вкус.

— Ими становятся только те, — добавляет Аркадий, — кто уже побывал среди призрачных мертвецов и вернулся к жизни по воле самой Танцующей Погибели.

Я с трудом сглатываю.

Значит, не безумие.

Хуже.

Это действительно самое настоящее проклятие.

— Откуда ты так много знаешь? — глухо спрашиваю.

— Когда-то увлекался религией, — он пожимает плечами. — И читал свитки, на которые обычные жрецы боялись даже смотреть. Знания, Кассий, — это самое мощное оружие. Особенно когда остальные считают их… бесполезными.

— И ты всё это время знал? Знал, что со мной?

— Догадывался, — поправляет он. — Но не был уверен.

Я кладу ладонь на эфес меча — это всегда меня успокаивало. Давало ощущение, что я здесь. В настоящем. И всё ещё способен контролировать происходящее.

Я не сержусь на Аркадия. Скажи он раньше, что я проклят… я бы отшвырнул его правду, как нож, приставленный к горлу. Не поверил бы. Или — хуже того — поверил и сломался раньше времени.

Всё-таки он мастерски умеет подбирать подходящий момент. В этом ему нет равных.

— И что мне теперь с этим делать? — спрашиваю. Скорее себя, чем его.

— Жить, — произносит Аркадий так просто, будто это самое очевидное в мире. — И постараться простить себя, как бы тяжело это ни было. Ведь именно чувство вины возродило тебя к жизни и сделало таким, какой ты есть.

— А если я не смогу?

— А как ты тогда посмотришь ей в глаза? — моментально отзывается этот манипулятор.

Я сжимаю зубы.

— Не впутывай её.

— Ты уже сам впутал, когда решил стать её верным рыцарем.

Мы некоторое время молчим. Сверлим друг друга взглядом. И никто из нас не хочет уступать другому.

— Если она тебе действительно дорога, — наконец произносит Аркадий, — то ты последуешь моему совету. И научишься пользоваться даром во благо, пока он окончательно не стал твоим проклятием.

Я ещё несколько мгновений держусь за своё упрямство. За эту дурацкую привычку отмахиваться от очевидного. А после — устало выдыхаю.

Лиада действительно дорога мне. Я многим ей обязан. И поклялся в верности, что намерен нести до конца — до самого последнего вздоха.

Не как влюблённый мальчишка.

Не как помешавшийся, решивший назначить женщину смыслом собственной жизни.

А как воин.

Как человек, которому однажды дали повод снова подняться.

— Идём. Вызволим нашу принцессу, — предлагает Аркадий.

И впервые за долгое время я не иду наперекор.

Просто киваю.

И следую за ним.

Но стоит нам свернуть за поворот, как нам тут же преграждают дорогу.

Не стражники.

Не советники.

Королева.

Она стоит одна. Без сопровождения. Всё в том же безупречном виде, в каком вошла в зал Совета. Ни выбившейся пряди. Ни лишней складки на одежде.

Лишь одна деталь даёт трещину в этом холодном, выверенном образе — странная, почти маниакальная решимость во взгляде.

Мы не успеваем поприветствовать её должным образом, как она в ту же секунду опускает небеса нам на головы:

— Лиада мертва. Теперь в её теле живёт чужеродный дух. Если вас ещё заботит будущее королевства — освободите тело принцессы. Предайте его клинку. Не позвольте проклятому духу уничтожить наш мир.

Глава 79 ЛИАДА

Не знаю, сколько времени я провела в беспамятстве. Но знаю одно: мне ещё никогда не приходилось терять сознание от оргазма.

И, признаться, если бы не надвигающаяся война, не дикари под стенами столицы, не советники-предатели, у которых появился дополнительный повод избавиться от меня, я бы с удовольствием позволила себе понежиться в этом послевкусии подольше.

Но у меня, как обычно, нет времени на эту непозволительную роскошь — быть просто женщиной. Даже если эта женщина только что очнулась в постели бога проклятий, с разомлевшим телом, которое помнит каждое его прикосновение лучше, чем собственный долг.

— С пробуждением, — звучит голос совсем рядом, и я лениво поворачиваю голову.

Моркарис лежит рядом со мной, подперев голову ладонью. Полы его шёлкового халата слегка расходятся на груди, открывая сухой, подтянутый торс и бледную кожу, на которой холодный свет от магических кристаллов кажется почти серебряным.

Выглядит вампир до неприличия довольным, отчего я не сдерживаю смущённой улыбки.

— Ты наблюдал за тем, как я сплю? — спрашиваю и натягиваю одеяло до подбородка.

«Что он там не видел?» — тут же цокает та часть меня, которая, в отличие от остальной, явно не собирается краснеть.

— Это одно из любимых мною занятий, — невозмутимо признаётся он и принимается поглаживать мою щеку костяшками своих пальцев.

Приятно.

— Звучит… — я поджимаю губы, пытаясь подобрать более подходящее слово, — жутко.

На самом деле я так не считаю. Наоборот: мне от этого почему-то становится тепло и спокойно. Словно мой сон охраняет тот, перед кем отступают даже самые стойкие кошмары.

— Не пристало богу проклятий быть милым. — Он завороженно очерчивает линию моего подбородка. А затем кладёт большой палец мне на нижнюю губу.

Моркарис не приказывает, не принуждает. Даже не подталкивает меня к этому. Просто напоминает, как легко моё тело отзывается на любое его прикосновение.

И я не удерживаюсь.

Сама приоткрываю рот, обхватываю его палец губами и слегка посасываю, слизывая солоноватый вкус.

Взгляд вампира моментально темнеет. Затягивает меня в эту багровую поволоку, и тело, всё ещё слегка ноющее после его ласк, вновь отзывается острым, почти болезненным желанием. Его дыхание становится глубже. Тяжелее. Но он не двигается. Только смотрит: внимательно, неотрывно, позволяя мне играть по моим правилам.

— Ты очень даже милый, — улыбаюсь лукаво. И, переборов смущение, что мне даётся очень, очень непросто, откидываю с себя одеяло.

Холодный воздух тут же касается оголённой кожи, рассыпаясь по ней колкими мурашками, от которых я невольно передёргиваю плечами.