Глава 26 ЛИАДА

Нежить ликует: то ли оттого, что я прошла первую ступень, то ли от потому, что задержусь на их «загробной» пирушке и ещё повеселю как следует.

— Второе испытание… — он подаёт знак слуге, и тот раскрывает передо мной небольшой ларец из чёрного дерева. Внутри, на бархате цвета запёкшейся крови лежат туфли. Они отливают синевой, будто вырезаны из арктического льда. А по их поверхности ползут, точно живые, тонкие багрово-фиолетовые нити. При одном взгляде на них у меня внутри всё съёживается. И я машинально отшатываюсь на несколько шагов назад. — Испытание выносливости.

Я не успеваю должным образом отреагировать, как эти про́клятые башмаки оказываются уже на мне, а их невидимые ледяные иглы остервенело впиваются мне в ступни, проливая мою кровь. Много крови, которая тут же принимается заполнять пустоту швов между каменными плитами.

Я сдавленно мычу от невыносимой раздирающей боли. Мне нестерпимо хочется сбросить с себя эти туфли и одновременно с этим пуститься в пляс: бешеный, дикий и безумный.

— Танцуй, несчастная! — Владыка театрально взмахивает руками, как дирижёр перед оркестром. И зал тотчас взрывается ритмичной музыкой, в которой угадываются скандинавские мотивы. — Танцуй, пока ноги не откажутся служить тебе, а твой разум не разорвут злобные духи — верные помощники и служители почитаемой Лаиссии[1] ! — громогласно выкрикивает, не скрывая жестокой улыбки.

И я… танцую. Точнее, то, что завладевает моей волей. Нечто резко толкает меня вбок, а затем назад с такой силой, что я выгибаюсь в спине до противного хруста. Ноги не слушаются меня, равно как и остальные части тела. Они начинают жить своей чудовищной жизнью, дёргаясь и извиваясь в такт яростной мелодии, которая отражает всю первобытную дикость и безжалостный фанатизм этого мира.

Я пытаюсь бороться. Вернуть себе контроль. Замедлить этот бешеный темп. Но это лишь усиливает боль: иглы впиваются глубже, и я чувствую, как кровь заливает подошвы, делая каждый шаг скользящим и неуверенным.

Кровавые следы остаются на камнях, вырисовывая безумный узор моего отчаяния. Платье, лёгкое, почти невесомое, развивается от каждого моего выпада и прыжка. Выставляет напоказ мои ноги, испещрённые багрово-фиолетовыми нитями.

По моим щекам стекают горькие слёзы, а из горла против воли вырывается громкий истеричный смех.

Зал беснуется. Мертвецы стучат кулаками и «обглоданными» конечностями по столу. Они видят мою агонию, мою борьбу, и это пьянит их сильнее любой выпивки. Запах моей паники, смешанной с кровью и безысходностью, вызывает у них восторженный экстаз. Они вместе со своим предводителем напоминают свихнувшихся сатанистов, проводящих свой кровавый обряд, где главным ритуальным подношением являюсь я: мой разум, моя плоть, моя жизнь, которые для них ничего не значат.

— Быстрее! — приказ Владыке ударом хлыста проходится по моим сдающим нервам. — Отдайся целиком этому танцу! Покажи, чего ты стоишь, заблудшее дитя!

И я… ускоряюсь. До немыслимого темпа. Мир превращается в карусель из смазанных пятен света, воющих от бурного веселья лиц и теней, что окружают меня в плотное кольцо. Их неестественно длинные когтистые руки принимаются истязать меня: щипать чувствительную кожу на бёдрах, толкать в спину, щекотать пятки, отчего ноги дёргаются в мучительных спазмах… Царапать плечи и руки, оставляя жгучие борозды… Вонзать свои когти мне в бока, вызывая приступ сумасшедшего хохота. А последним «гвоздём» в этой адской программе становятся десятки ртов, испещрёнными клыками-иглами: они вонзаются в мою плоть. И от этого мой разум начинает разрываться на части.

Кажется, на мгновение я теряю сознание. Перестаю быть личностью. Становлюсь куском мяса, пропитанным страхом, болью, отчаянием и этой прокля́той, неумолимой музыкой.

«Стой!.. Остановись!..» — вопит растерзанный рассудок. Но его крик тут же заглушает новый приступ истошного смеха, который вырывается из моего пересохшего горла.

Слёзы стекают солёными ручьями. Смешиваются с выступившим потом и кровью.

Оголодавшие призраки ликуют. Вместе с нежитью упиваются моими страданиями. Тем, что я постепенно схожу с ума. Самозабвенно танцую на собственных похоронах.

И тогда, когда ощущаю, как связь с реальностью, с моей жизнью, начинает постепенно утекать, я чувствую новое прикосновение на своих щеках. Оно отличается от всех предыдущих: в нём нет потустороннего холода и липкой злобы. В нём животворящая прохлада горной реки, той, что так необходима для моей измученной, разгорячённой плоти. А ещё эти большие ладони источают бережность: осторожную, почтительную. Такую, словно этот некто — мой ангел-хранитель, долг которого — оберегать, поддерживать и всячески защищать свою подопечную.

Становится сразу понятно — этот неизвестный пришёл не для того, чтобы добить меня, а чтобы вырвать из лап озлобленных и изуродованных смертью душ.

Его большие пальцы смахивают мои слёзы. Нежные, почти невесомые, точно мягкие перья, они скользят по моей коже, стирая остатки крови. Я чувствую, как моё сердцебиение, выстукивающее похоронный марш, замедляется, подчиняясь его тихой, но властной силе.

Мой разлетевшийся на сотни осколков разум медленно соединяется в одно большое бесшовное полотно. Исчезает вся боль, так, словно её и не было. А мои раны затягиваются сами собой.

Я медленно распахиваю веки.

Передо мной стоит он. Небожитель, сошедший с библейских фресок. Именно такое впечатление создаёт этот незнакомец. А его короткие белые волосы, напоминающие первый снег на вершинах вечных гор, и серебряные глаза, живые и глубокие, словно озёра, в которых купается лунный свет, — дополняют его божественный образ. Не хватает только белых крыльев за спиной.

Незнакомец облачён в струящуюся простыню, которая будто соткана из чистейшего света, равно как и он сам. Ткань охватывает его поднятое тело с чёткими очертаниями мышц на манер гиматия[2] .

Он не смотрит ни на кого, кроме меня. В его глазах отражается сострадание, но без тени жалости. И в этот момент я понимаю: я единственная, кто видит моего ангела-хранителя.

Для короля и его замолкших приспешников я просто внезапно замерла вместе с последним проигравшим аккордом. Моё тело чудесным образом приняло свежий, нетронутый вид. Такой, будто кто-то невидимой кистью стёр с него следы моих пыток: кровь, глубокие следы от укусов, длинные порезы от когтей и синяки. А проклятые башмаки вдруг покрываются трещинами и рассыпаются в ледяную труху, а после и вовсе тают, не оставив ни намёка на своё существование.

Владыка разъярённо вскакивает со своего трона. Вокруг него расстилаются чёрные клубы тумана, выказывая неконтролируемую ярость, что с каждым моим пройденным испытанием всё сильнее отравляет его. Он не просто недоволен моим успехом, он хочет меня разорвать.

«Тебе осталось лишь одно…» — звучит в голове голос незнакомца: спокойный, умиротворяющий.

Он отступает на шаг. Его образ начинает мерцать, становясь прозрачным. И неожиданно обретать… ящеричные черты. До тех пор, пока он не превращается в огромного, благородного и вместе с тем грозного, но справедливого дракона. Того самого, чьё присутствие я ощущала всё это время. Того самого, что следовал за мной по этим развалинам и страховал в моменты опасности. Того самого, чья тень мне померещилась над головой, под высоким сводом потолка.

«Одно…» — прошелестел шёпот моего ангела… дракона-хранителя, уже обрётшего свою истинную форму. И он исчез. Растворился в затхлом воздухе, оставив после себя лёгкое серебристое сияние и ворох вопросов, среди которых выделился один, наиболее важный: «Неужели книги врут, говоря о том, что местные жители утратили способность превращаться в настоящих драконов?».

[1] Лаиссия — богиня бешенства, безумия и неконтролируемого страха. Покровительница вдов и женщин, умерщвлённых мужчинами. Она жестоко мстит за тех, кто попал в её обитель: заставляет женоубийц смеяться и танцевать до упаду.