[2] Гиматий — верхняя одежда древних греков, представляющая собой большой прямоугольный кусок ткани, который носили как поверх хитона (подобие рубашки без рукавов), так и на обнажённом теле.

Глава 27 ЛИАДА

Повелитель мертвецов вдруг оказывается прямо передо мной. Тошнотворный запах меди и сырой земли ударяет в ноздри. Он замахивается своей иссохшей костлявой культёй. И на мгновение мне кажется, что король сейчас отвесит мне крепкую, унизительную пощёчину.

Воздух между нами тяжелеет, придавливая плечи, и лишается звуков, так, будто сам замок затаил дыхание в ожидании удара. Даже холодное пламя свечей перестаёт подрагивать, застыв вместе со мной в молчаливом напряжении.

Но тут… по притихшему залу, метко пронзая гнетущую тишину, проносится чей-то насмешливый хрипловатый голос. И это останавливает Владыку: его рука замирает на полудвижении, а после с хрустом перемалываемых костей сжимается в бессильный кулак и опускается вдоль туловища.

— Пове-е-е-е-рить только!.. — этот таинственный смельчак, ну или бесстрашный самоубийца, как-то слишком долго протягивает первое слово, вкладывая в него странный певучий акцент. Будто… подаёт мне какой-то сигнал, зашифрованный в интонации. — А серебряная-то не из робкого десятка!

Его смех раздаётся дерзко, звонко, словно кто-то бросил горсть монет на каменный саркофаг, под которым спят усталые мертвецы. Он слишком яркий, слишком живой и абсолютно не вписывающийся в это царство гнили и моих бесконечных мучений.

Остальные мертвяки подхватывают восторг этого невидимого гостя, но с меньшим энтузиазмом, чем тогда, когда злые духи истязали меня. Их гогот — лишь бледная тень по сравнению с той адской какофонией, которая звучала тут ещё несколько минут назад.

Король нежити медленно, с противным хрустом шейных позвонков, поворачивает свой череп в сторону источника голоса. Но, равно как и я, не находит там самоотверженного бунтаря, а только лишь пару трясущихся скелетов, которые тотчас превращаются в костяную муку под его яростным взглядом. Видимо, повелитель подумал, что кто-то из них осмелился нарушить его священное молчание и притупить намерение выместить на мне свою злобу.

Но его оплошность всплывает довольно быстро: из другого конца зала раздаётся ленивый, почти мурлычущий смешок того самого невидимого смельчака.

— Довольно! — оглушительно проговаривает Владыка, и все присутствующие вместе со мной падают на колени. Он пригвождает нас к каменному полу своей чудовищной силой. Заставляет стены содрогнуться, а нас… меня — задыхаться от едких паров его смолистого тумана.

Я чувствую, как тонкие струйки мрака оседают в моём горле и лёгких горькой маслянистой сажей. Каждый вдох — это пытка. Каждое биение сердца отдаётся болью в висках.

Я пытаюсь поднять голову. Посмотреть на своего мучителя с вызовом, который неожиданно для себя переняла от того дерзкого храбреца. Но невидимая длань давит на затылок, пригибая всё ниже к плитам, пахнущим пылью, тлением и моей кровью.

Повелитель склоняется. Его костлявый силуэт нависает надо мной, подобно всаднику смерти, пришедшему вырвать мою душу. Пустые глазницы вспыхивают оранжевым, словно предупреждая, что мне не сбежать, не спрятаться, не выстоять против него.

— Ты выстояла там, где должна была пасть, — стальной голос короля оседает до зловещего шёпота. — И остановилась там, где должна была разбиться. — Он приподнимает мою голову, намеренно вонзая свои острые когти мне в подбородок. Острая боль пронзает челюсть, и я чувствую, как тонкие струйки серебристой крови стекают по шее. — Посмотрим, что скажет твой разум.

Владыка резко отстраняется, разом вбирая в себя весь удушающий туман, отчего дышать и двигаться становится в разы легче.

— Третье испытание… — он величаво проводит своей культёй по воздуху, и перед ним возникают три одинаковые шкатулки из красного дерева, отполированного до тёмного блеска. Они абсолютно идентичны. Даже кружевная золотистая вязь повторяется точь-в-точь.

Шкатулки выстраиваются в ряд, точно воины в ожидании приказа. И мне на долю секунды кажется, что в их почти зеркальном блеске промелькивает что-то такое жуткое и отталкивающее. Будто стоит мне только протянуть руку, и они тут же раскроют свои хищные пасти, чтобы откусить их мне по плечи.

— … Испытание ума! — провозглашает король нежити. И смотрит на меня таким красноречивым взглядом, в котором явственно читается: «на этот раз ты обязательно падёшь!».

Глава 28 ЛИАДА

Мне хочется свалиться в обморок от внутреннего перенапряжения. Отдаться объятиям Морфея, лишь бы прекратить мои нескончаемые персональные пытки. Сдаться под грузом накопившегося переутомления, страха и боли. Но вместо этого я… откуда-то нахожу в себе силы подняться.

Ноги дрожат, подкашиваются. Но я нахожу равновесие. Больше не физическое, а внутреннее.

Я вдруг понимаю, что смертельно устала бояться. Что позволила этому чувству разрастись во мне плесенью. Внушить себе, что я настолько бессильна и ничтожна перед тем, что мне кажется пугающим, непривычным и неправильным. Но страх… он же не враг. Он часть меня. Та, что всячески защищает от опасностей. И его не надо побеждать в прямом смысле, с ним нужно… договариваться.

Доказать самой себе, что я могу рисковать и при этом позволять себе бояться. Ведь это естественно. Все боятся: и люди, и нелюди, и звери. И это нормально. Просто в моменте нужно отдавать себе отчёт, что не страх руководит мной, а я руковожу им. Без подавления, попыток подчинить или отрубить ему невидимую голову. А с твёрдым убеждением: я слышу тебя, но выбираю действовать.

Я выпрямляюсь и поднимаю голову так, словно только что восстала из пепла. Во мне просыпается решимость. Пусть и зыбкая, но настоящая. Я больше не смотрю на Владыку, как на хозяина собственных страхов и моей дальнейшей судьбы. Теперь он — мой противник. Серьёзный, опасный. В несколько раз превосходящий меня по силе и числом. Но я ведь тоже не так проста, как кажусь на первый взгляд. И вполне способна дать достойный отпор.

— Перед тобой три шкатулки, — в крошечных глазах короля промелькивает нечто похожее… на сомнение(?). Но он тут же прячет его за непроницаемой маской. — В одной хранится твоя смерть, во второй — твоя свобода, а в третьей… — он наклоняется вперёд и проговаривает едва ли не с торжеством: — … ты останешься подле меня, в кругу недремлющих мертвецов. Выбирай с умом!

Я делаю шаг вперёд и встаю напротив шкатулок. На каждой из них играют отблески от пламени свечей. Но свет ложится на отполированное дерево как-то… неправильно: он не отражается, а впитывается в их тёмно-винную поверхность так, словно сами шкатулки пожирают его. Питаются им.

Реальность густеет, становится мутной и плотной. Чем дольше я смотрю на эти изделия, созданные рукой талантливого мастера, тем больше мне становится нечем дышать. Будто нечто зловещее в этих изящных гробиках поймало меня в ментальную ловушку и принялось по крупицам вытягивать из меня жизнь.

Мне хочется отступить. Но вместо этого я протягиваю руку к одной из них.

Иссохшие морщинистые губы Владыки растягиваются в победной улыбке.

Нежить обступает меня со всех сторон, с нетерпением наблюдая за каждым моим движением. Их искалеченные, бездыханные тела создают вокруг меня плотное кольцо, вызывая лёгкий приступ клаустрофобии. А их взгляды — тяжёлые, липкие, выжидательные — давят на меня похуже, чем само испытание и покрытые загадочным блеском шкатулки, из которых исходит неразборчивый шёпот. Или… мне просто так кажется, из-за порядком расшатанных нервов.

Некоторые из мертвяков, видимо, те, кто проникся ко мне, нервозно переминаются с костлявой ноги на ногу, закусывают «обглоданные» кулаки и едва не одёргивают мою руку от проклятых шкатулок. Но они не смеют вмешаться в моё испытание, иначе повелитель их страшно покарает.

Пальцы подрагивают. Ещё миг — и я коснусь деревянной поверхности.