— Казнят? — переспрашивает недопринц так, словно мой соратник только что сморозил несусветную глупость. — И кто же это сделает?

Он запрокидывает голову и разражается громким надменным хохотом, будто одна мысль о собственной казни кажется ему до нелепого смешной.

— Я гляжу, вы совсем ничего не понимаете, да? — Аксель утирает выступившие от смеха слёзы и вновь дёргает королеву за волосы, заставляя её запрокинуть голову. — Скоро здесь попросту не останется никого, кто бы осмелился меня судить. Не то что казнить.

Он приставляет клинок к горлу Аэлин и слегка вдавливает лезвие в бледную кожу. Из-под острой кромки тут же выступает кровь, прочерчивая на её шее тонкую серебристую полосу.

Я дёргаюсь вперёд, намереваясь подскочить к ним. Но успеваю сделать лишь полшага: Кассий цепляет пальцами край задней шейной пластины моего доспеха и рывком останавливает меня.

— Не сейчас, — коротко бросает он таким тоном, что я попросту не могу его ослушаться.

Чувствую себя нашкодившим котёнком, которого схватили за загривок. И всё же… эти мужчины знают, что делают. Они не раз доказывали мне, что спешка редко приводит к чему-то хорошему. Особенно когда враг только и ждёт, что ты позволишь чувствам взять верх над разумом.

Поэтому я заставляю себя остаться на месте. Хотя всё внутри рвётся вперёд, а взгляд намертво прикован к серебристой крови на шее королевы.

— Что такое, сестрёнка? — гаденько протягивает недопринц и, склонив голову к плечу, впивается в меня таким жутким взглядом, что мне становится ещё сильнее не по себе. — Неужели рвёшься спасти любимую мамочку?

— Зачем тебе всё это, Аксель? — его имя обжигает мне язык, точно раскалённая игла, а в памяти вдруг всплывают смутные образы, которые я всякий раз тщетно пытаюсь загнать обратно во тьму.

Чужие руки. Кислый запах вина. Тяжесть, придавливающаяеё к грязной обивке кареты. И… смех.

Его смех.

Я не успеваю осмыслить увиденное, как меня тут же затягивает в вязкий животный ужас.

Та ночь в карете…

То, что там происходило сней …

Аксель… был там.

И не просто был, а…

Боги, меня сейчас вывернет только от одной мысли об этом.

Ублюдок. Какой же он ублюдок!

— Что такое, сестрёнка? — он замечает мою реакцию раньше, чем я успеваю её скрыть. — Неужели вспомнила все те славные денёчки, проведённые вместе? Иль ту прелестную ночь?

Его мерзкие губы изгибаются в довольной ухмылке. Той самой, что ещё мгновение назад мелькнула среди расплывчатых образов. Той самой, что долгие годы преследовала меня в ночных кошмарах.

— Жаль, ты тогда была не в состоянии оценить все наши старания, — продолжает он с притворным сожалением. — Мы ведь так хотели тебя развлечь. А ты только нос воротила, неблагодарная сука.

Меня… сейчас… стошнит.

— Ах ты выродок! — голос Скайлора звучит низко, почти по-звериному. — Я тебе сейчас…

Его кулаки резко воспламеняются, выдавая охватившее его желание немедленно поквитаться с тем, кто… надругался над этим телом. С тем, из-за кого я всё это время боялась заснуть.

— Не-не-не, — недопринц предостерегающе качает головой и сильнее вдавливает клинок в горло Аэлин. Тонкая серебристая струйка стекает по её шее, теряясь за воротом платья. — Только попробуй приблизиться, петушок, и ваша драгоценная королева тут же испустит дух.

Скай застывает на месте.

Огонь продолжает бушевать на его кулаках, с треском взбирается по предплечьям, а лицо искажается от такой неистовой ярости, что я с трудом узнаю в нём своего рыжего беса.

— Славный пёсик, — Аксель расплывается в победоносной ухмылке. — Оказывается, даже такую бешеную псину можно научить послушанию. Нужно лишь правильно выбрать поводок.

Глава 98 ЛИАДА

— Чего ты этим добиваешься? — спрашиваю я, стараясь вложить в голос всю свою твёрдость и бесстрашие. — Что тебе даст смерть нашей матери?

— Нашей? — переспрашивает он так, словно искренне не понимает, как я могла поставить между нами это слово. — Она твоя мать, сестрёнка. Не моя.

Ухмылка медленно сползает с его лица, открывая взору старую загноившуюся обиду.

— Хотя она могла бы ею стать, — его пальцы сильнее впиваются в волосы Аэлин. — Могла бы хоть раз не смотреть на меня, как на досадную оплошность моего отца. Могла бы дать хоть кроху той любви, которой так щедро одаривала тебя. Могла бы хоть единожды похвалить за мои успехи.

Королева молчит, не удостоив его и взглядом. И это равнодушие с её стороны действует на Акселя страшнее любых оскорблений.

— Ну же, тварь старая, — его голос срывается почти до визга. — Хоть сейчас скажи, что я для тебя что-то значил! Что ты видела во мне не только бастарда, которого приходилось терпеть подле себя!

Не дождавшись ответа, недопринц резко отпускает её волосы и с силой толкает в грязь.

Со связанными за спиной руками Аэлин не может ни удержать равновесие, ни смягчить падение. Она тяжело заваливается на каменные плиты, больно ударяясь плечом и щекой.

Аксель тут же заносит ногу и яростно пинает её в живот.

Раз.

Другой.

С каждым ударом лицо недопринца искажается всё сильнее, будто он пытается выбить из неё не дух, а признание, которого ждал всю свою жизнь.

Королева же остаётся непреклонна: она не пытается ни свернуться, ни отползти, ни умолять эту мразь, что все эти годы жила под её крылом, в замке, со всеми прилагающимися удобствами, титулами и защитой, остановиться.

Она не даёт ему ни крупицы власти над собой, которую он так отчаянно жаждет. Не даёт ему того, что нужно любому садисту: страха в глазах жертвы, слёз, униженных просьб и сладкого ощущения чужой беспомощности.

Только с каждым ударом дыхание Аэлин становится тяжелее, а на её губах проступает кровь.

— Скажи! — визжит он. — Скажи, что хоть раз гордилась мной!

Королева что-то отвечает ему, и Аксель тут же останавливается.

— Нет, — с трудом произносит она, но голос остаётся твёрдым. — За все эти годы я ни разу не нашла повода гордиться тобой. И не потому, что ты бастард. А потому, что каждый раз, когда перед тобой вставал выбор, ты выбирал быть ничтожеством.

На несколько мгновений во дворе воцаряется гробовая тишина. Даже ветер обрывает свою заунывную песнь.

— Ты не просто хотел моей материнской любви, — Аэлин сплёвывает скопившуюся во рту кровь. — Ты хотел завладеть моей властью, моей дочерью… Этим королевством.

Она с трудом переворачивается набок и подбирает под себя колени.

Со связанными за спиной руками подняться почти невозможно, но королева всё же ставит одну ногу на землю, затем другую и медленно выпрямляется.

Её пошатывает, но она удерживает равновесие.

— Тебе никогда не нужна была мать. Тебе нужны были покорные овцы, готовые восхищаться каждым твоим поступком, исполнять любые прихоти и убеждать тебя в собственной исключительности. Но я слишком хорошо видела, что скрывается за твоей жаждой признания.

По её подбородку тянется серебристая нить крови. Платье испачкано грязью, волосы растрёпаны, лицо покрыто ссадинами. Но даже сейчас, едва стоя на ногах, Аэлин умудряется смотреть на Акселя сверху вниз, демонстрируя своё непоколебимое превосходство над ним.

Недопринц застывает под её давящим взглядом. И только подрагивающая рука с кинжалом выдаёт всю его едва сдерживаемую животную ярость.

— Ты. Ничего. Не знаешь. Обо мне! — выплёвывает он каждое слово.

— Я знаю достаточно, — Аэлин расправляет плечи. — Ты не переносишь чужого отказа. Не умеешь заслуживать ни любви, ни уважения. Поэтому и пытаешься вырвать их силой. А когда не получаешь желаемого, уничтожаешь тех, кто посмел тебе не подчиниться.

Она на мгновение встречается со мной глазами. И только сейчас я замечаю в них ясность. Не прежнее стеклянное равнодушие, которое отражалось на её лице всё это время. А живую, острую осознанность, какая у неё была в день нашего «знакомства». Словно она… вернула себе власть над собственным разумом, эмоциями и словами.