Но я не останавливаюсь. Не возвращаюсь. Упрямлюсь, как ослица. Будто мне жизненно необходимо доказать и себе, и ему, что я могу так запросто взять и уйти.

Будто мои ноги и впрямь слушаются меня, унося прочь от него.

Будто моя голова, затуманенная и слегка кружащаяся от избытка чувств, ещё способна отдавать разумные и «правильные» приказы.

Будто сердце, моё предательски взбесившееся сердце, не имеет права решать за меня, кого мне любить, с кем оставаться и когда уходить.

До двери остаётся несколько шагов.

Жалких.

Ничтожных.

Смешных.

И каждый из них тупым ржавым ножом проходится по моим оголённым нервам.

«Останови меня», — вдруг раненной птицей вырывается мысль. И я ненавижу себя за неё.

Я только что продемонстрировала Моркарису своё «намерение». И он не должен бегать за мной как собачка и спрашивать: «Ты правда этого хочешь? Это твоё окончательное решение?».

Не должен.

Но я… всё равно хочу этого.

Вопреки всем здравым соображениям.

Хочу, чтобы он понял. Закрыл глаза на мой убогий спектакль с уходом. И понял, что я хочу, чтобы он меня остановил. Вернул. Приковал к себе. И больше никогда не отпускал. Ни под какими предлогами.

Но вампир молчит.

Мои подрагивающие пальцы ложатся на ледяную ручку.

Горло стягивает тугой удавкой так, что я начинаю задыхаться.

Грудную клетку сдавливает от нестерпимой тупой боли.

На глаза наворачиваются обжигающие слёзы.

И…

Глава 75 ЛИАДА

— Лиада, — вдруг раздаётся голос Моркариса.

Я резко останавливаюсь. Замираю как вкопанная.

Не оборачиваюсь. Не двигаюсь. Не дышу.

Потому что в этот миг всё внутри меня — боль, злость, обида, страх — захлёбывается таким оглушительным облегчением, что у меня едва не подкашиваются ноги.

Позвал.

Всё-таки позвал.

— Подойди сюда. — Его тон повелительный, жёсткий, не терпящий возражений. Он молнией прошивает меня от затылка до копчика. Заставляет колени подогнуться. А тело — мелко затрястись.

Не от испуга.

Не от протеста.

А от внезапного, предательски накатившего возбуждения.

Ужасно стыдно.

Но, боги, как же мне это нравится: до чёртовых искр перед глазами и оглушительного грохота в ушах.

Нравится не его мягкость.

Не осторожность.

Не все эти правильные слова о выборе, свободе и осознанности.

А вот это — его властность, непреклонность и непоколебимая уверенность в том, что я подчинюсь.

А я… подчинюсь.

Не потому, что не могу иначе.

А потому что безумно этого хочу.

Я медленно оборачиваюсь под грохот собственного сердца.

Тяну время, прежде чем поднять взгляд, цепляясь за витиеватые золотистые узоры на чёрном мраморном полу. Так, будто эти линии могут оттянуть неизбежное и спасти меня.

Спасти оттого, что я могу увидеть на его лице.

Наверняка вампир разочаровался во мне: в моём глупом упрямстве, импульсивности и какой-то подростковой капризности. Ибо взрослая разумная женщина так себя не ведёт.

Не соскальзывает с бёдер мужчины, которого только что целовала так, будто от этого зависит её жизнь. Не устраивает показное бегство, в надежде, что её будут догонять. Не ждёт чужого дозволения, чтобы потом ухватиться за него обеими руками и сделать вид, будто этот театр одной актрисы не был её настоящим выбором. Ведь она просто… хотела проверить, насколько нужна ему.

Но когда я наконец заставляю себя поднять глаза, разочарования на холодном лице Моркариса нет.

Там нечто другое.

То, от чего я шумно сглатываю и на мгновение цепенею.

Не злость.

Не утомлённость.

Не насмешка над моей нелепой выходкой.

В его взгляде, сверлящем меня исподлобья, неприкрытый голод: тёмный, пронзительный, хищный. Такой, от которого у меня коленки трясутся, а тело бросает в мучительно-жгучий жар.

Становится понятно: мой жалкий спектакль не отвратил его, не оттолкнул, не охладил, не заставил разочароваться во мне. А лишь… окончательно оборвал последнюю нить его терпения.

Наречённый смотрит на меня так, будто видит перед собой не капризную, едва не расплакавшуюся дурочку, а женщину, которую он хочет. Окончательно. И бесповоротно.

И от этого в районе сердца что-то болезненно сжимается.

Он понял. Он всё прекрасно понял. А ещё безошибочно видит меня насквозь. И, кажется, знает о моих желаниях гораздо больше, чем я сама.

— Я сказал, подойди сюда, — повторяет он, и его низкий, подавляющий голос желанной плетью проходится по моим взбудораженным нервам.

И я иду.

На подгибающихся ногах.

Под пристальным взглядом Моркариса, который удерживает меня крепче любых рук.

— Стой, — командует он, когда я оказываюсь напротив него.

И я послушно замираю.

Так быстро, так легко, будто только этого и ждала. Будто вся моя показная решимость, все гордые попытки доказать, что я могу уйти, существовали ровно до этого момента. До его настоящего приказа.

И стоило ему прозвучать — во мне больше ничего не осталось от прежнего сопротивления.

Ни злости.

Ни гордости.

Ни упрямства.

Только сбитое дыхание, дрожащие пальцы и мучительно-сладкое ожидание следующего повеления.

Однако вампир не торопится.

Он скользит по мне медленным изучающим взглядом, словно обдумывает, какое наказание мне вынести. Задерживается на моих блестящих глазах, на прикушенной губе, на вздымающейся груди, и неспешно, гипнотизирующе опускает взгляд ниже, к плотно сведённым коленям.

Его красные волосы разметались по плечам и кровавыми лентами легли вокруг сухощавых бёдер. Ноги широко расставлены. Локоть одной руки упирается в подлокотник, пальцы подпирают слегка вытянутый подбородок; другая рука лежит рядом, на мягкой обивке дивана.

На первый взгляд его поза кажется расслабленной, даже скучающей. Как у сытого хищника, который лениво следит за случайно забредшей на его территорию дичью.

Но его острое лицо, точно вырезанное из арктического льда, тонкие губы, до сих пор хранящие след нашего поцелуя, глаза, горящие почти алым светом и смотрящие на меня исподлобья с таким голодом, что внутри меня всё опасно сжимается, и неестественно выпрямленные плечи — выдают внутреннее напряжение.

Это не скука.

Не попытка расшатать мои нервы томительным ожиданием. Хотя это безотказно работает.

Это проявление выдержки.

Леденящей, чудовищной, натянутой до предела, точно струна, которая вот-вот лопнет.

И на одно мучительно-долгое мгновение я забываю, как дышать.

Боги, до чего же он красив.

Безбожно. Непозволительно. Почти оскорбительно для моего и без того потрёпанного самообладания.

В его красоте нет ничего мягкого. Ничего безопасного. Ничего земного. Ничего святого. Только тьма, власть и немое обещание беды, к которой сама же и тянусь.

Моркарис медленно поднимает взгляд к моему лицу. И я невольно давлюсь воздухом.

— Разденься.

Короткий приказ, от которого всё внутри меня переворачивается.

Я смотрю на него, не в силах пошевелиться.

Сердце колотится где-то в горле. Пальцы дрожат. Губы пересохли. Язык прилипает к нёбу.

— Медленно, — добавляет он ещё ниже.

Я сглатываю.

Стыд перемешивается с восторженным, почти лихорадочным трепетом.

Меня накрывает резким головокружением. Настолько сильным, что перед глазами на несколько секунд темнеет.

Я делаю короткий вдох.

Пальцы медленно тянутся к застёжке у ворота платья. Не сразу находят её. Соскальзывают. Замирают. Снова цепляются за холодный металл.

Моркарис следит за каждым моим движением. Неотрывно. Так, что я начинаю гореть изнутри.

Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Как моё бедное сердце пропускает удары. Как внизу живота, между пылающими бёдрами, закручивается тугой, болезненно-сладкий узел.

Но я не собираюсь останавливаться.

Свой выбор я уже сделала. И больше не допущу этих глупых ошибок.