Впрочем, я не жалуюсь. Пусть меня и передёргивает от отвращения буквально ко всему, что находится в этих обшарпанных стенах: к сырости, въевшейся в камень, к кислому запаху плесени и к постели, на которой, кажется, кто-то успел испустить дух. Неудивительно: в такой убогой спальне невозможно не умереть. Хотя бы от оскорблённого чувства прекрасного.

Зато у этой комнаты есть одно неоспоримое достоинство: я могу и дальше присматривать за своей «инвестицией» в лице одной белокурой принцессы, не опасаясь, что с ней может что-то случиться.

Не то чтобы я не доверял нашему хмурому стражнику, который «протирает» её дверь сутками напролёт. Но так мне гораздо… спокойнее. А спокойствие — залог хорошей старости, проведённой в здравом уме. И умение подходить к проблеме с холодной головой, а не верхом на импульсивности.

Хотя в последнее время я только и делаю, что уклоняюсь от собственных принципов.

Вмешиваюсь в бой, когда моя изначальная позиция — наблюдать и уходить в тень при первой опасности. Ну и при особо удачных днях — оказывать лекарские услуги. Как привило, за ответные услуги. Денег у меня и так хватает.

Опускаюсь до низкосортных угроз, когда моё настоящее оружие — тонкое убеждение, шантаж и манипуляции.

Смешно. Ещё месяц назад я бы назвал это дурным тоном. Неумением сдерживать свои дикарские порывы. А теперь… сам себя не узнаю. Становлюсь похожим на неотёсанного варвара, лишь бы защитить… Лиаду. Уберечь от малейшей опасности. Отвести от неё осуждающие и высокомерные взоры. Наглухо запечатать рты тем, кто позволяет хоть слово гадости в её сторону.

С каждым днём во мне всё больше растёт неприязнь. Она расползается от органа к органу, точно чёрная плесень в тёмном углу потолка: въедливо, неудержимо, прорастая в самую плоть. Не к себе: на удивление я легко принимаю собственные перемены. А к тем, кто неустанно порочит имя Наследницы. Пачкает своими языками, годными разве что для чистки отхожих мест.

И если мне подвернётся возможность, я с превеликим удовольствием отрублю эти языки и подвешу на главной площади — в назидание другим.

А пока я нанесу точечные удары в их уязвимые места. А после свысока буду наблюдать, как они барахтаются в собственных нечистотах, корчась в муках и моля Наследницу о пощаде.

Я отпиваю вино из кубка. Даю терпкой, застоявшейся кислятине на мгновение задержаться на языке, чтобы прочувствовать всю глубину этого оскорбления — того, что местные называют вином. И тут же с отвращением сплёвываю. После чего несколько минут борюсь со рвотными позывами: настолько мерзким оказывается его послевкусие.

Отставляю кубок подальше, на край стола. Смотреть на него тошно. Как, впрочем, на всё в этом неказистом чертоге. Лучше бы остался в своём особняке, как и планировал. Но раз начал, то пойду до конца. Каких бы испытаний мне этой ни стоило. Ради своей цели. Ради… неё. Той, для кого я тут изгаляюсь и вливаю в себя это гадкое поило, чтобы скоротать наискучнейший вечер в моей жизни.

Наверное, сейчас я как никогда похож на женатого олуха, которому его благоверная запретила выходить дальше порога. Ещё и нахожусь так символично — прямо под ней.

Умеет она… склонить к своим ногам. Причём даже не стараясь. Вытравить в других все дурные привычки, которые не работают на неё. Сделать заложником собственного ускользающего образа.

Раньше я бы давно присмотрел себе какую-нибудь драконицу: привлекательную, с огоньком в глазах, не питающую иллюзий о вечной любви. Начал бы обхаживать её: задарил бы мехами, украшениями, редкими тканями. Не для того, чтобы показаться лучше, чем я есть на самом деле. А потому что мне доставляет удовольствие сам процесс.

Сводил бы её на какое-нибудь захватывающее представление. Устроил бы ей незабываемую ночь, после которой мы расстались бы на рассвете с лёгкими улыбками и без лишних сожалений. Всё красиво. Всё по правилам хорошего тона. Без лишних эмоций и претензий.

А теперь я сижу в прокуренном кресле этой убогой каморки, как верный пёс, которому велели сторожить хозяйские угодья. И смиренно вслушиваюсь в то, как принцесса ворочается в постели. Как постанывает во сне: так сладко, так томно, что тело предательски откликается на эти звуки.

В голове моментально вспыхивает видение того, как Лиада раскинулась на постели. Серебристые волосы разметались по подушке, губы слегка приоткрыты. Одеяло сползло, обнажив линию шеи и ключиц, по которым медленно стекает холодная капелька пота. Грудная клетка тяжело вздымается, а под тонкой сорочкой проступает очертание напряжённых сосков.

Однажды я уже видел принцессу такой. Безмятежно спящей. И даже не подозревающей, что одним таким видом она может довести любого мужчину до исступления.

Тогда я чуть руки себе не отсёк за навязчивое желание дотронуться до неё. А сейчас… я бы с лёгкостью переступил через горло собственной гордости и всех принципов, лишь бы прикоснуться к её бледной коже. К тем мелким шрамам, что испещряют её тело. И которые, если уж быть до конца откровенным, я считал непростительным изъяном. Отметиной искалеченной души. Знаком того, что женщина сломана и уже не годится для лёгкой, красивой игры.

А теперь я не вижу в них ничего зазорного. Ни в шрамах. Ни в искалеченных душах. Теперь я смотрю на неё и думаю: каждый из этих следов — свидетельство того, что она выжила. Что боролась. Что не сдалась, когда мир решил её растоптать. Что сохранила в себе свет, когда её окутывала тьма.

И, Многоликая, как же я хочу к ним прикоснуться!

Но ещё больше мне хочется выплыть из этих ощущений: влечения, за которым следует потеря всего, что я так тщательно выстраивал; щемящей нежности, от которой тянет пробить грудину и вытащить оттуда бьющееся в агонии сердце; неподконтрольного инстинкта оберегать; и проклятой потребности находиться рядом, ловить каждый её взгляд, каждую улыбку.

Я хочу выплыть, потому что тону. Потому что впервые в жизни не понимаю, что мне делать с этими чувствами. Ведь они — пустышка. Болезнь, которая со временем пройдёт.

Так было у моих родителей.

Но, Покинутые[1] … как же она ломает!

[1] Покинутые — души, которые бродят между миром живых и миром мёртвых. Те, кого Многоликая не приняла в свою Колыбель.

Глава 61 АРКАДИЙ

Скрип несмазанных петель режет слух, оповещая о вторжении незваного гостя. Дверь распахивается с громким стуком, от которого едва ли не сыплется штукатурка с потолка. И в комнату врывается мой «дорогой» дядя, как всегда не утруждая себя ни хорошими манерами, ни даже простой вежливостью.

Я тоже не утруждаю себя гостеприимством. Продолжаю сидеть в кресле, как ни в чём не бывало, и наблюдать за танцующим пламенем в камине. Для родного дяди мне не жалко и собственного яда.

— Хорошо устроился? — с притворной заботой интересуется Эрном.

Он степенно подходит ко второму креслу и садится, закинув ногу на ногу. Весь его вид источает мнимое превосходство и показное терпение, словно ему пришлось снизойти до разговора со мной.

Со мной! С тем, кто настойчиво дышит ему в затылок.

Если, конечно, исключить тот факт, что он главный казначей королевства и держит в руках шестьдесят пять процентов всей казны.

Но это дело временное и поправимое: когда вскроется, что бо́льшую часть этих процентов он складывает себе в карман, прикрываясь казёнными отчётами и подставными именами, — тогда свысока он уже будет смотреть только на скальный обрыв, что откроется ему из окна каземата.

Не то чтобы я сам отличаюсь праведной честностью: моё состояние сколотилось не только на продаже угля, торговых сборах и законных сделок. Но между нами есть принципиальная разница: я не обкрадываю тех, кто мне доверил свои сбережения, и не подставляю тех, с кем веду дела. А в довесок — не продвигаю работорговлю, которая по большому счёту строится на продаже плодовитых женщин в знатные дома, где драконица не может выносить и родить самостоятельно.